Налоговая сразу лапу наложит. Финмониторинг заблокирует. Будешь потом полгода доказывать, что ты не верблюд. Наличка – это король. Кэш из кэш, как говорится. Тем более у меня вариант подвернулся. Человек землю продаёт под коттеджи. Ему только налом надо, и срочно. Скидку даёт бешеную. Мы сейчас эту землю возьмём, а через месяц перепродадим застройщику в два раза дороже.
— Какая земля, Виталик? — я нахмурился. — Мы же о квартире говорили, о новостройке.
— Квартира никуда не денется, — перебил он. — Застройщиков полно, а такой шанс с землёй раз в жизни выпадает. Мы прокрутим деньги, наварим сверху и купим квартиру ещё лучше. И ремонт сделаем дизайнерский, а не эконом-класс. Ты мне доверяешь или нет? Мы же одна семья.
Надя сидела рядом и молчала. Она смотрела в окно на поток машин.
— Надя, — позвал я.
— Делай, как Виталик говорит, папа, — тихо сказала она, не оборачиваясь. — Он в этом лучше разбирается.
Деньги нам выдали в кассе. Огромные пачки тысячных купюр. Кирпичи. Виталик запихивал их в большую спортивную сумку «Адидас», и у него тряслись руки. Я никогда не видел столько денег сразу. Это была не просто бумага. Это была моя жизнь, труд моих родителей, моё прошлое и будущее, спрессованное в банковские упаковки.
Мы приехали к ним на Троещину. В ту самую «однушку». Теснота неимоверная. В коридоре не развернуться. Пахнет кошачьим туалетом и дешёвым освежителем воздуха.
— Вот, батя, твой угол пока, — Виталик кивнул на раскладное кресло на кухне. — В тесноте, да не в обиде. Потерпишь пару неделек, пока мы сделку провернём.
Сумку с деньгами он унёс в комнату. Я слышал, как он возится там с сейфом — маленьким металлическим ящиком, прикрученным к стене в шкафу-купе. Пискнул электронный замок. В первую ночь я не спал. Лежал на жёстком кресле, слушал, как гудит холодильник «Норд», и смотрел в потолок, на котором желтело пятно от протечки. За тонкой стеной в комнате шептались Надя и Виталик. Слов было не разобрать, но тон был напряжённый. Виталик говорил громко, напористо, Надя всхлипывала.
Через неделю «пара неделек» превратились в «месяцок». Виталик всё время был занят, куда-то ездил, с кем-то созванивался. На мои вопросы отвечал раздражённо.
— Не зуди, отец, дела делаются, земля оформляется, там с кадастром заминки, бюрократия, сам понимаешь.
А потом начался ад. Сначала исчезла еда. Нет, они ели, но холодильник вдруг стал пуст.
— Пап, ты бы купил хлеба и молока, — говорила Надя, пряча глаза. — У Виталика все деньги в обороте, а мне зарплату задерживают.
Я шёл в «АТБ», покупал продукты на свою пенсию, готовил на всех. Виталик приходил вечером, съедал всё, что я сварил, рыгал и уходил играть в танки на компьютере.
Потом начались придирки.
— Чего ты свет в ванной не выключаешь? Счётчик мотает. Дед, ты храпишь, спать мешаешь. Закрой дверь на кухню. Ты долго в туалете сидишь, мне на работу собираться надо.
Я превратился в нахлебника. В старого, ненужного нахлебника в доме, который был куплен, пусть и в планах, на мои деньги.
Самое страшное случилось две недели назад. Я случайно вернулся домой раньше времени. Ходил в поликлинику, но терапевт заболел. Тихо открыл дверь своим ключом. В квартире было шумно. Виталик орал по телефону, расхаживая по коридору.
— Да говорю тебе, всё на мази! — кричал он в трубку. — Бабки у меня. Семь лямов чистыми. Ещё три на расходы оставил. Да, лох конкретный. Подписал всё. Доверенность генеральную я с него не успел вытрясти, но это дело времени. Квартиру я уже присмотрел. На себя оформлю, естественно. А старого куда? Да есть вариант. Под Житомиром пансионат для престарелых. Частный, но бюджетный. Сдам его туда, скажу — санаторий. А там кто их считает? Год-два протянет и скопытится. У него сердце слабое.
Я стоял в прихожей, не снимая ботинок, и чувствовал, как пол уходит из-под ног. Кровь отлила от лица. Руки похолодели. Пансионат. Сдать. Лох.
Виталик обернулся и увидел меня. Он даже не смутился. Ни на секунду. Просто медленно убрал телефон в карман и ухмыльнулся. Той самой ухмылкой, которую я увидел сегодня, когда в меня летел мусорный мешок.
— А, батя, вернулся? Ну, значит, слышал. Тем лучше. Меньше объяснять придется.
— Где деньги, Виталий? — Мой голос дрожал, но я старался держаться прямо.
— Деньги работают, — отрезал он, — и тебя это больше не касается. Ты свое отжил, Павел Петрович. Дай молодым пожить.
Вечером была буря. Я пытался поговорить с Надей. Я кричал, я тряс ее за плечи.
— Надя, ты слышишь, что он говорит? Он хочет меня сдать в богадельню! Он украл наши деньги!
Но Надя вела себя странно. Она вырвалась, завизжала.
— Не трогай меня! Ты с ума сошел! У тебя маразм! Виталик все делает для нас! Отстань, папа, отстань!
Она кричала так громко и неестественно, словно играла плохую роль в дешевом сериале. Она бегала глазами по потолку, по углам, где мигали датчики «умного дома», которые Виталик понатыкал везде якобы для безопасности. И только сегодня утром я понял, почему она так кричала.
Виталик уехал в девять утра.
— Чтобы к моему возвращению его тут не было, — бросил он Наде через плечо. — Вещи его собери. Вызови такси до вокзала. Дай тысячу на билет до твоей тетки в деревню. Пусть там доживает…
Обсуждение закрыто.