Ко мне подошел высокий мужчина в гражданском пальто, но с армейской выправкой.
— Паша, живой?
— Гена… — Я выдохнул и осел на капот. Ноги перестали держать.
Геннадий Викторович, мой старый друг, с которым мы в 80-х работали на заводе над вещами, о которых не говорят вслух, обнял меня.
— Ну ты даешь, Петрович. Боевик устроил. Надя позвонила вовремя. Мы тут рядом объект охраняем. Подлетное время — две минуты.
Я смотрел, как Виталика грузят в микроавтобус. Он уже не кричал. Он плакал, размазывая сопли по снегу.
— Что с ним будет? — спросил я.
Гена усмехнулся.
— С ним? Ничего хорошего. У него в машине, говорят, не только биты нашли. Там порошок какой-то в бардачке, белый. Крупный размер. Лет на пятнадцать заедет. А там, на зоне, таким бизнесменам быстро объясняют, почем фунт лиха.
Я подошел к «Ниве», открыл дверь. Надя сидела, прижав руки к груди, и смотрела на меня огромными глазами.
— Все, дочка, — сказал я. — Все закончилось.
Прошло три месяца. Снег сошел. Апрель в этом году выдался теплым. Мы сидим на веранде деревянного дома. Не в деревне у тети Вали, а в небольшом городке под Черкассами. Купили хороший дом, сруб с участком у Днепра. На деньги, которые остались. Пять миллионов мы положили на счет на имя Нади, но с условием, что снять она их сможет только через год. Пусть отлежатся, пусть остынут. Оставшиеся потратили на дом и на лечение.
Надя ходит, чуть прихрамывая. Связки заживают долго. Но глаза у нее другие. Живые. Она устроилась работать удаленно. Ведет бухгалтерию для какой-то IT-фирмы.
Виталика осудили. Быстро и жестко. Нашли у него и запрещенные вещества (действительно были или Гена помог — я не спрашивал), и махинации с землей всплыли. Дали восемь лет строгого режима. Надя развелась с ним заочно, в одно заседание.
Я смотрю на реку. Ледоход уже прошел, вода темная, быстрая. У меня на коленях лежит кот. Рыжий, наглый. Прибился к нам неделю назад. Назвали Чубайсом.
— Пап, чай будешь? — кричит Надя из кухни. Пахнет пирогами. С капустой. Почти как у Гали.
— Буду, дочка, неси.
Я достаю из кармана старую фотографию. Галя смеется, щурится от солнца в Одессе.
«Видишь, Галочка? — шепчу я. — Справились мы. Вытащил я нашу девочку. И себя вытащу».
Жизнь — странная штука. Иногда она бьет тебя мешком с мусором по голове. А иногда оказывается, что в этом мешке — твое спасение. Главное — не пройти мимо. Главное — открыть и посмотреть, что внутри. И главное — знать, что даже в самой беспросветной тьме, в самой глухой зимней ночи есть кто-то, кто напишет тебе на тетрадном листке: «Я люблю тебя, папа. Беги».
И ради этого стоит жить.
Обсуждение закрыто.