— Забирай свой хлам, папа, и чтобы духу твоего здесь не было! Голос Нади сорвался на визг, но в глазах ее — я успел заметить это в ту долю секунды, прежде чем она отвела взгляд, — плескался какой-то дикий животный ужас. За ее спиной в проеме нашей бывшей, теперь уже их, двери маячил Виталик. Он стоял небрежно, привалившись плечом к косяку в своей дутой брендовой жилетке поверх домашней футболки и, кривя губы в ухмылке, снимал происходящее на телефон.
Красный глазок записи мигал, как прицел снайпера. Удар черного пластикового мешка пришелся мне прямо в грудь. Тяжело, глухо, словно кто-то толкнул меня в солнечное сплетение кулаком, обмотанным тряпками. Я пошатнулся, хватаясь рукой за шершавую, исписанную маркерами стену подъезда, и едва устоял на ногах, чувствуя, как сбилось дыхание, а в нос ударил резкий запах пыли и чужой злобы. Мешок с глухим стуком упал мне в ноги, придавив собой ботинки, которые я чистил еще утром, собираясь, как мне казалось, в новую жизнь.
Железная дверь захлопнулась с лязгом, отрезавшим меня от прошлого. Щелкнул один замок, затем второй, потом лязгнула ночная задвижка. Я остался один в холодном тамбуре девятого этажа. Тишина навалилась мгновенно, нарушаемая лишь гудением лифта где-то в шахте и моим собственным хриплым дыханием. Я смотрел на облупленную синюю краску на стене, на грязный кафель пола и на этот черный, туго набитый мешок у моих ног.
Сто двадцать литров, строительный, особо прочный. В таких вывозят битый кирпич после ремонта. Или жизнь человека, которая вдруг стала строительным мусором. Мне шестьдесят восемь лет. Меня зовут Павел Петрович Астахов. У меня высшее техническое образование, сорок лет стажа на приборостроительном заводе, грамота от Министерства в серванте и артрит правого колена, который всегда ноет перед снегопадом. А еще у меня больше нет дома.
Я наклонился, чувствуя, как скрипит поясница, и ухватил горловину мешка, замотанную серым армированным скотчем. Тяжелый. Килограммов пятнадцать, не меньше. Что она туда напихала? Мои старые свитеры? Альбомы с фотографиями, где мы стояли молодые и счастливые в Одессе у моря? Или просто хлам, чтобы унизить напоследок?
Лифт не работал, кнопка вызова была сожжена еще в девяностые, и с тех пор зияла черной дырой, как гнилой зуб. Пришлось тащить ношу по лестнице. Я шел медленно, ступенька за ступенькой, пролет за пролетом. На третьем этаже пахло жареной мойвой и чьей-то безысходной стиркой. На втором кто-то курил дешевые сигареты, и сизый дым висел в воздухе плотным слоем.
Выйдя из подъезда, я полной грудью вдохнул морозный январский воздух. Двор был заставлен машинами так плотно, что пройти можно было только боком. Моя старенькая темно-вишневая «Нива», мой верный броневик, стояла, одним колесом заехав на обледенелый бордюр. Я открыл багажник, закинул туда мешок. Он лег рядом с ящиком для инструментов и канистрой омывайки.
Я сел за руль, но заводить мотор не спешил. Руки дрожали. Не от холода — печка в «Ниве» всегда была зверем, — а от того липкого, унизительного чувства, которое бывает, когда тебя бьют, а ты не можешь ответить. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Из него на меня глядел старик с седой щетиной и глазами побитой собаки.
— Ну что, Паша, — сказал я своему отражению вслух. Голос звучал чужо и надтреснуто. — Доигрался? Помог молодым? Я достал из бардачка пачку сигарет, чиркнул зажигалкой. Огонек осветил салон, выхватив иконку Николая Чудотворца на приборной панели, которую туда приклеила Галя десять лет назад. Галя! Если бы она видела это сейчас. Если бы она видела, как наша Наденька, наша принцесса, наша гордость вышвыривает отца на мороз, как шелудивого пса.
Я закрыл глаза и откинулся на подголовник. Чтобы понять, как я оказался в этой точке — зимой на окраине города, в машине, набитой пожитками, — нужно отмотать пленку назад. Не на час, не на день, а ровно на год, в тот день, когда время в нашей квартире остановилось. Все началось с поминок, вернее, с тишины, которая наступила после них. Гали не стало в феврале. Сердце. Обширный инфаркт, скорая ехала сорок минут по киевским пробкам, врачи только развели руками.
Мы прожили вместе сорок два года. Знаете, это такой срок, когда вы уже не два разных человека, а единый организм. Она была моей памятью, моей совестью, моим ужином на столе и моей выглаженной рубашкой. А я был ее стеной, ее руками, ее уверенностью в завтрашнем дне. И вот стены рухнули. Поминки мы справляли дома, по старой традиции.
В нашей просторной сталинской «трешке» в центре, недалеко от Крещатика. Высокие потолки, лепнина, паркет, который скрипел на определенной ноте второй октавы, если наступить у порога. Столы раздвинули, накрыли скатертью с бахромой, пришли соседи, пара моих бывших коллег с завода, какая-то дальняя родня. Ели кутью, пили водку не чокаясь. Говорили тихо, вспоминали, какой Галина Сергеевна была хозяйкой, как пекла пироги с капустой.
Надя сидела рядом со мной, черная, осунувшаяся, с красными от слез глазами. Она держала меня за руку, и ее ладонь была холодной и влажной. А напротив сидел Виталик, мой зять. Он вел себя прилично, подливал гостям, бегал на кухню за горячим, выносил пустые тарелки, но я ловил на себе его взгляды.
Он смотрел не на меня, скорбящего вдовца, он смотрел на стены, на потолки, на дубовый буфет. Он оценивал. В его маленьких, глубоко посаженных глазках, которые всегда бегали, словно искали, где что плохо лежит, сейчас застыл калькулятор. Когда гости разошлись, и в квартире повисла та самая ватная, оглушающая тишина, мы остались втроем на кухне. Надя мыла посуду, я сидел за столом, крутил в руках пустую рюмку.
— Папа, — начал Виталик, опершись бедром о подоконник (он любил эти позы хозяина жизни). — Ты как вообще?
Обсуждение закрыто.