Егор вцепился в его руку с неожиданной для умирающего силой. Глаза — мутные, лихорадочные, с расширенными зрачками — на секунду прояснились, и в них мелькнуло что-то осмысленное.
«Если я потеряю контроль, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с усилием, — если попытаюсь ей позвонить, вколи мне снотворное. Слышишь? Вколи и усыпи. Я не должен сломаться. Она должна меня ненавидеть. Только так она выживет. Обещай мне, Петя». «Обещаю».
В последнюю ночь над городом разразилась гроза, с ливнем стеной и молниями над днепровскими склонами. Ветер выл в щелях окон, и где-то внизу хлопала незакрытая дверь подъезда, отсчитывая секунды, как метроном. «Помоги сесть», — попросил Егор. Петр осторожно приподнял его, подложил под спину подушки, стараясь не смотреть на то, во что превратилось тело его друга: кожа до кости, обтянутая серой, почти прозрачной пленкой.
Егор смотрел через дорогу. В окнах Ангелины было темно. Она уже спала, не подозревая, что эта ночь — последняя. «Так холодно», — прошептал он. — «Я хочу домой. Но у меня больше нет дома. Я сам его продал. Сам ее выгнал. Петя, я такой дурак». «Ты не дурак. Ты самый упрямый человек, которого я знал». «Это одно и то же, Петя. Это одно и то же».
На рассвете, когда гроза стихла и первые лучи солнца пробились сквозь рваные тучи, окрасив небо в бледно-розовый, Егор Константинович Богородский ушел тихо, без агонии, как догоревшая свеча. Его глаза до последней секунды были направлены на окно через дорогу, туда, где спала женщина, которую он любил больше собственной жизни и от которой прятался три месяца в ста метрах.
Петр кремировал его согласно инструкциям, оставленным в запечатанном конверте, и похоронил на Северном кладбище среди безымянных могил, где никто не приносит цветов и не зажигает свечей. На надгробии остались только имя и даты. Никаких эпитафий, никаких слов о любви или потере. Егор не хотел, чтобы она когда-нибудь нашла это место и плакала над ним.
С холма, правда, были видны далекие огни Киева — города, где жила его жена, не знавшая, что стала вдовой. Прошло семь лет. Ангелина по-прежнему жила в той же коммуналке на Лукьяновке, только соседи сменились дважды, а разводы на стенах расползлись шире. Она работала администратором в небольшой турфирме, где платили немного, но хотя бы стабильно.
Мать в Борисполе болела все тяжелее, деньги утекали на лекарства и сиделку. Утром арендодатель поставил ультиматум: или плати за три месяца до вечера, или завтра вещи на улице. «И мне плевать, куда ты денешься». В кошельке лежала тысяча гривен и горсть мелочи — этого не хватит даже на неделю еды. И тогда она вспомнила о карте.
Семь лет черный пластиковый прямоугольник лежал на дне ящика, под старыми квитанциями и фотографиями из прошлой жизни, которые она не могла ни выбросить, ни смотреть. Она доставала его иногда, сжимала в руке, напоминая себе о предательстве и о том, что выстояла без его подачки, что справилась сама. И каждый раз клала обратно, стиснув зубы.
Но сегодня она пойдет в банк, снимет жалкие пятьдесят тысяч, заблокирует карту и закроет эту страницу навсегда. Пусть эти деньги пойдут на долг за квартиру — последний подарок от предателя, который она примет только потому, что выбора не осталось. Молодая операционистка в отделении на Крещатике взяла карту двумя пальцами, едва скрывая брезгливость при виде потертого пальто посетительницы, начала проверять счет и вдруг замерла.
Ее лицо изменилось: недоумение, шок, странный испуг, точно она увидела что-то невозможное. Она вскочила: «Подождите минутку!» — и убежала за перегородку, стуча каблуками. Через минуту вышел управляющий отделением, вытирая пот со лба носовым платком. «Уважаемая Ангелина Михайловна, пройдемте в VIP-зону. Вам принесут чай, кофе? Что-нибудь еще? Может быть, воды?».
Ее усадили на кожаный диван, принесли капучино в фарфоровой чашке с золотой каемкой. Управляющий сел напротив, нервно перебирая бумаги, не решаясь начать разговор. «Вы, возможно, не в курсе… Это специальный инвестиционный счет с автоматическим реинвестированием и начислением сложных процентов. Он был открыт семь лет назад на ваше имя».
Ангелина ничего не понимала, слова долетали до нее как сквозь вату. «Короче говоря, — управляющий сделал глубокий вдох, собираясь с духом, — на этом счету, с учетом процентов, дивидендов и капитализации, сто двадцать миллионов гривен». Потолок поплыл, стены накренились. Белый шум в ушах заглушил все звуки. Сто двадцать миллионов.
Не пятьдесят тысяч, как он сказал тогда, швыряя карту в лужу. Сто. Двадцать. Миллионов. Она вышла из банка и набрала номер, который когда-то знала наизусть, который снился ей в кошмарах первые месяцы после развода. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети». Пять раз, десять, пятнадцать.
Тогда она нашла в старых контактах номер Петра Кравчука — его лучшего друга, который был свидетелем на их свадьбе. «Алло». Голос грубый, враждебный, настороженный. Она представилась, сказала, что ищет Егора Константиновича, что срочно нужен его новый номер, что случилось что-то важное. Пауза. Тяжелое дыхание в трубке, как у человека, который пытается взять себя в руки.
И потом — взрыв. «Ты… Семь лет. Семь чертовых лет! А теперь, когда деньги нашла, вспомнила? Теперь он тебе понадобился?!». «Я не понимаю, о чем вы…». «Хочешь поговорить?
Обсуждение закрыто.