Богородский либо сошел с ума, либо погряз в игорных долгах, либо его шантажируют какие-то серьезные люди. «Егор Константинович, вы уверены?» — переспросил юрист, когда они сидели над документами в переговорной. — «Это же грабеж среди бела дня». «Уверен».
Егор подписал последнюю страницу, и рука его дрогнула — болезнь уже добралась до мелкой моторики, но он списал это на волнение. «Мне нужны живые деньги. Сейчас». Двенадцать миллионов он перевел родителям в Белую Церковь — хватит до конца их дней, даже если проживут еще двадцать лет. Оставшиеся десятки миллионов легли на банковскую карту премиум-класса, оформленную на имя Ангелины Михайловны Богородской.
Потом он нашел через знакомого режиссера молодую актрису, студентку четвертого курса университета Карпенко-Карого, из тех, что носят винтажные пальто и пьют кофе с растительным молоком в модных заведениях на Рейтарской. «Десять тысяч гривен», — сказал он ей при встрече в кофейне на Крещатике. — «За одну сцену. Роль любовницы богатого мужчины: посидеть в машине с равнодушным видом, посмотреть в телефон».
Девушка была длинноволосая, с яркими губами и снисходительной полуулыбкой человека, уверенного в собственной неотразимости. Она пожала плечами: «Полчаса работы за такие деньги? Я в деле». «Одно условие: никаких вопросов». «Без проблем».
Егор знал свою жену с точностью часовщика, разбирающего механизм, который сам же и собрал. Ангелина была невероятно гордой при всей своей эмоциональности. Если он просто уйдет без объяснений, она будет страдать, искать причины, обвинять себя, сходить с ума от неизвестности.
Но если он предстанет жестоким предателем, бросившим верную жену ради молодой любовницы из богемы, она переключится на ненависть. А ненависть работает как анестезия, куда лучше, чем горе. Ненависть не дает утонуть в депрессии, заставляет вставать по утрам, чтобы доказать миру и себе, что ты чего-то стоишь. И отдельная партия шахмат касалась денег.
Если сказать Ангелине, что на карте сорок миллионов, она швырнет ее ему в лицо. Ее гордость физически не позволит принять такую сумму от предателя. Поэтому он скажет, что там всего пятьдесят тысяч гривен. Оскорбительно мало, жалкие отступные, которые заденут ее самолюбие, но при этом заставят сохранить карту как трофей, как напоминание о его подлости.
Конец ноября выдался промозглым. Над городом висело небо цвета мокрого асфальта, моросил тот особый мелкий дождь, который пробирает до костей за минуты. Ангелина вышла из здания районного суда, сжимая в руке свежее свидетельство о расторжении брака. Егор стоял у своего черного BMW, прислонившись к капоту.
Длинное кашемировое пальто — черное, до колен, не по сезону легкое — сидело на нем ладно, скрывая, как сильно он похудел за последние недели. В руке дымилась сигарета, хотя он бросил курить три года назад. Он сделал несколько шагов навстречу, достал из кармана банковскую карту и швырнул ее Ангелине под ноги, прямо в лужу.
Карта шлепнулась в грязную воду, забрызгав подол ее платья. «Пин-код — дата моего рождения». Голос его был лишен всяких чувств, и это далось ему труднее всего — не сорваться, не дрогнуть, не выдать себя. «Там пятьдесят тысяч. Возьми и исчезни, больше не попадайся мне на глаза. Считай это платой за потраченные годы».
В машине, на переднем сиденье, сидела молодая женщина — та самая студентка театрального. Шелковый шарф небрежно накинут на плечи, взгляд устремлен в телефон с выражением скуки и превосходства. Егор развернулся, сел в машину и уехал, не оглядываясь. Ангелина стояла под холодной моросью, и слезы мешались с каплями дождя на ее лице.
Ее первым порывом было поднять эту проклятую карту и швырнуть ему в спину. Закричать, что ей не нужны его подачки, что она скорее умрет под мостом. Но ноги не слушались, а гордость уже была растоптана — и не им, а жизнью. Съемная комната в коммуналке на Лукьяновке, работа продавцом в магазине тканей за копейки, мать в Борисполе, которой нужны деньги на лекарства.
Она медленно наклонилась и подняла карту. Не из жадности — из чего-то другого. Это будет ее трофей, доказательство его жестокости. Она никогда не потратит эти деньги. Она докажет, что может сама.
А в машине, отъехавшей за угол на Саксаганского, происходило совсем другое. Егор остановился у обочины, и его тело сотряс надсадный кашель, рвущий легкие изнутри. Он прижал к рту белый платок, и тот окрасился алым. «Эй, вы в порядке?» — актриса потянулась к его плечу.
«Выметайся!» — прохрипел он. — «Деньги переведу! Пошла вон!». Девушка выскочила из машины, и Егор остался один. Он положил голову на руль и набрал номер Петра Кравчука, которого посвятил в правду. «Она взяла карту», — сказал он сдавленным голосом.
«Наклонилась и взяла. Я думал, умру там, Петя! Хотел выбежать, обнять ее, упасть на колени и все рассказать. Но если бы она почувствовала, какой я худой, унюхала бы лекарства… Она бы все поняла, и тогда всё зря». Через неделю Егор продал машину, часы, костюмы — всё, что связывало его с прежней жизнью.
Через подставное лицо он снял комнату в старом доме на Лукьяновке, в том же квартале, где жила Ангелина, буквально через дорогу. Это была не квартира, а нора: стены в разводах от давних протечек, батареи, греющие через раз, запах чужой еды из соседних квартир, продавленный диван, пластиковый стол. На подоконнике выстроилась армия оранжевых баночек с лекарствами.
На стене красовалось расписание уколов, написанное маркером прямо на обоях. А в углу у окна, на самодельной подставке из деревянных брусков, стоял бинокль. Его линзы были направлены на окна Ангелины через дорогу. Каждое утро, борясь с болью, раскалывающей позвоночник, Егор доползал до табуретки и приникал к окулярам.
Он видел, как она развешивает белье на веревке в кухне, как уходит на работу, застегивая старый бежевый плащ, как стоит на остановке, зябко подняв воротник. В дневнике он писал: «Сегодня Лина подстриглась. Короткие волосы делают ее похожей на ту студентку, в которую я влюбился десять лет назад. Такой же взгляд. Она носит тот самый плащ уже который год. Почему не купит новый? Я же дал ей деньги. Господи, как же я ее люблю!».
Однажды он увидел, как к ней на остановке подошел мужчина в очках, помог поднять упавшую сумку. Они обменялись парой фраз, и Ангелина улыбнулась — вежливо, отстраненно, но все же улыбнулась. Егор оторвался от бинокля. Пальцы не слушались — и не от болезни, а от чего-то другого, более древнего и иррационального.
Он сполз на пол, ударил кулаком по грязному линолеуму и зарыдал, как ребенок. «Я не имею права. У меня нет права ревновать. Я сам ее бросил». В дневнике потом появилась запись: «Если он хороший человек, пусть будет с ней. Я скоро умру. Ей нужна поддержка. Но почему так больно? Почему я ревную к незнакомцу, когда сам отдал ее? Ты заслуживаешь этой боли, Егор».
Сто пятьдесят метров через улицу составляли географическое расстояние между ними. Эмоциональное же измерялось пропастью из лжи и недопонимания, которую не перейти ни по какому мосту. Ангелина думала, что бывший муж сейчас где-нибудь в Европе с молодой любовницей, пьет вино на какой-нибудь террасе с видом на море и смеется над ее нищетой.
А он угасал в трех минутах ходьбы от нее, приникая к биноклю каждый вечер, когда в ее окне загорался свет…
Обсуждение закрыто.