— Мать мне всё рассказала. Ты правда беременна?
— Да.
— Почему не сказала?
— Потому что знала: твоя мать всё испортит.
— Она говорит, ты деньги прятала. Шестьдесят пять тысяч. Это правда?
— Да. Я копила на ребёнка. На нашего ребёнка. А она украла.
— Она не крала. Она взяла, чтобы сохранить. Чтобы ты не потратила на ерунду.
Ольга не поверила услышанному. Молчала, не в силах произнести ни слова.
— Приеду завтра, поговорим.
Кирилл положил трубку.
Ольга сидела с телефоном в руке и смотрела в пустоту. Муж встал на сторону матери. Даже сейчас, когда та украла деньги у собственного внука, он встал на её сторону. Она медленно поднялась, прошла в спальню. Легла на кровать, свернулась клубком. Гладила живот и тихо, срывающимся голосом шептала:
— Прости меня, малыш, прости. Я не уберегла.
Ночь тянулась бесконечно. Ольга не спала, лежала с открытыми глазами, смотрела в потолок. В голове крутились мысли. Что делать? Как вернуть деньги? Идти к свекрови? Требовать? Но она не отдаст. Скажет, что хранит для них, для безопасности. Кирилл поддержит. А Ольга останется виноватой. Или молчать? Копить заново? Но времени мало. До родов полгода, не успеть накопить столько же. Или уйти? Съехать? Жить отдельно? Растить ребёнка одной? Но на что? На свою зарплату с ребёнком не выжить.
К утру Ольга приняла решение. Она покажет Кириллу, что натворила его мать. Покажет так, чтобы он не смог отвернуться. Не смог оправдать. И если даже после этого он встанет на сторону матери — уйдёт. Без сожалений.
Она встала, умылась, оделась. Достала из шкафа старую спортивную сумку. Сложила туда документы, одежду, деньги, что остались в кошельке. Если что, уедет к подруге, переночует, а там видно будет.
Вечером Кирилл должен был прийти. Ольга приготовилась. Сделала всё, как задумала. Разложила на кровати то, что осталось: пустую коробку из-под сапог (она нашла другую такую же), несколько купюр, что нашла в тумбочке, записку на листке бумаги: «НАМ ТРИ МЕСЯЦА. ПАПА, ПРИВЕТ!». Купила ещё одну пачку подгузников, распашонку. Всё разложила аккуратно, веером. Заперла дверь в спальню изнутри. Легла на кровать, ждала.
В половине одиннадцатого вечера послышались шаги в подъезде. Голоса — Кирилл и Людмила Фёдоровна. Ольга напряглась. Они пришли вместе. Ключ повернулся в замке. Дверь открылась. Шаги в прихожей.
— Оля! — крикнул Кирилл. — Ты дома?
Она молчала. Слышала, как он прошёл на кухню, в гостиную. Потом к спальне. Дёрнул ручку. Заперто.
— Оля, открой!
Молчание.
— Оля, я знаю, ты там. Открывай. Надо поговорить.
Тишина. Кирилл дёрнул ручку сильнее.
— Оля, не дури! Открой дверь!
За его спиной голос Людмилы Фёдоровны:
— Может, ей плохо? Может, с ребёнком что?
Кирилл отступил на шаг. Потом с разбега ударил ногой по двери. Дверь затрещала, но не открылась. Ещё удар. Петли не выдержали. Дверь распахнулась с грохотом.
— Где деньги с твоей карты? — рявкнул Кирилл, влетая в спальню. — Мать сказала, ты всё сняла!
Ольга лежала на кровати — спокойная, неподвижная. Медленно потянулась к выключателю на стене. Щёлкнула. Свет залил комнату. Кирилл сделал шаг вперёд и замер.
На кровати, аккуратно разложенной веером, лежали три пачки детских подгузников, несколько крошечных белых распашонок с вышитыми зайчиками, УЗИ-снимок формата А5 с чётким профилем младенца и записка крупными печатными буквами: «НАМ ТРИ МЕСЯЦА. ПАПА, ПРИВЕТ».
Лицо Кирилла исказилось. От ярости к недоумению, потом к ужасу от осознания. Он смотрел на кровать, потом на Ольгу, потом снова на кровать. Губы шевелились, но слов не было. Колени подкосились, он схватился за дверной косяк, медленно сполз вниз, оказался на полу.
— Ты… мы… — выдавил он хрипло.
За его спиной в дверном проёме маячила Людмила Фёдоровна с торжествующим лицом, готовая ворваться и требовать объяснений. Но увидев кровать, застыла. Глаза расширились, рот приоткрылся. Она смотрела на распашонки, на подгузники, на снимок, и понимание медленно доходило до неё.
— Что? — взвизгнула она. — Беременная? Так ты же должна была сказать…
Ольга встала с кровати. Медленно, демонстративно, спокойно. Босиком прошла к двери, остановилась перед свекровью. Посмотрела холодным, жёстким взглядом прямо в глаза.
— Должна была? — голос Ольги был тих, но в нём звенела сталь. — Чтобы вы и эти деньги у меня вытрясли? Чтобы ваш холодильник, который прекрасно работает, оплатили ещё и деньгами, отложенными на внука?
Людмила Фёдоровна попятилась, сжимая сумку, в которой лежала украденная коробка с деньгами.
— Я… Я не знала. Я думала…
— Вы думали, что я на любовника трачу или на себя? Вы даже не допустили мысли, что я просто хочу обеспечить нормальное будущее своему ребёнку, вашему внуку.
— Оленька, я…
— Где деньги? — Ольга шагнула вперёд. — Где 65 тысяч, которые вы украли час назад?
Свекровь прижала сумку к груди, лицо побелело.
— Я не крала. Я взяла на хранение. Чтобы… Чтобы ты не потратила.
— Верните. Сейчас же.
— Не отдам. Это для вашего же блага. Я сохраню, а потом, когда ребёнок родится, верну.
— Вы украли деньги у собственного внука, — Ольга произнесла это медленно, отчеканивая каждое слово. — У ребёнка, которому три месяца. Который беззащитен. Который даже не родился ещё. И вы украли у него будущее.
Людмила Фёдоровна открыла рот, закрыла. На глаза навернулись слёзы — ненастоящие, театральные, для эффекта.
— Я же не со зла. Я хотела как лучше. Кириллушка, скажи ей!
Кирилл всё ещё сидел на полу у косяка, закрыв лицо руками. Плечи тряслись. То ли плакал, то ли смеялся — непонятно. Он поднял голову, посмотрел на мать. В глазах была боль, стыд, отвращение.
— Мама, что ты наделала?
— Я хотела помочь!
— Ты украла у моего ребёнка! — голос Кирилла сорвался на крик. — У моего сына или дочери ты украла деньги, которые моя жена копила для нашего ребёнка!
— Но я же верну!
— Когда? Через год? Через два? А на что Оля будет покупать коляску, кроватку, одежду?
Обсуждение закрыто.