Там его прочитали и поняли масштаб проблемы. Проблема была не в убийстве. Убийство – дело уголовное.
Расследуется, рассматривается судом. Виновный получает срок. Все по закону.
Проблема была в том, что стоит за этим убийством. Если дело Ахметовой пойдет в открытый суд, на свет вылезет то, о чем все знали и все молчали. Систематическое насилие в женской колонии, которое длилось годами с ведома начальства, при попустительстве медицинского персонала и надзорных органов.
А это уже не уголовное дело одной заключенной. Это позор системы. Системы, которая не должна допускать такого.
Системы, которая называется советская исправительно-трудовая. Исправительная. Трудовая.
Эти слова в контексте того, что происходило в Степной, звучали как издевательство. Решение приняли быстро. Дело засекретили.
Гриф «Для служебного пользования». Судебное заседание закрытое. Прессу не пускать.
Родственникам погибших сообщить: отравление. Несчастный случай. Виновное лицо установлено, дело в суде.
Судили Зульфию в Караганде. Областной суд, апрель 79-го года. Закрытый процесс.
Судья, прокурор, защитник, конвой и подсудимая. Ни публики, ни журналистов, ни родственников. Даже секретарь суда потом подписала бумагу о неразглашении.
Прокурор зачитал обвинительное заключение. Статья 88, часть 2. Умышленное убийство двух или более лиц.
Три жертвы. Подполковник Журавлев. Капитан Галимов.
Старший лейтенант Савченко. Четвертый потерпевший, лейтенант Коваленко, выжил, но получил тяжелое отравление. Полгода в больнице.
Комиссован по здоровью. Также покушение на убийство Коваленко отдельным пунктом. Прокурор требовал высшей меры.
Расстрела. Назначенный адвокат формально, как это было принято в судах того времени, сказал несколько слов о тяжелых условиях содержания и просил о снисхождении. Без огня, без убеждения.
Он выполнял процедуру. Зульфия на суде молчала. На вопросы судьи отвечала коротко: «Да, нет».
«Виновной себя признаю». Когда судья спросил, хочет ли она что-то сказать в последнем слове, Зульфия встала. Постояла.
Потом сказала: «Они делали с женщинами то, за что их нужно было судить. Их не судили. Их никто не остановил.
Я остановила. Судите меня. Я готова».
Зал заседания, пустой, гулкий, молчал. Судья, пожилой казах, фамилию которого так и не удалось установить, долго листал бумаги. Снимал очки, протирал стекла, надевал снова.
Что-то писал. Потом зачитал приговор. 15 лет лишения свободы в колонии строгого режима.
Дополнительно к неотбытому сроку по первому приговору. Не расстрел. 15 лет.
Прокурор возражал, требовал пересмотра. Но приговор остался. Почему?
Никто не объяснил официально. Но Джумабаев, который присутствовал в зале как свидетель обвинения, потом сказал журналисту Сомову: «Судья знал. Все знали, что творилось в Степной.
Весь суд знал. Просто вслух нельзя было сказать. А расстрелять женщину за то, что она убила насильников, рука не поднялась».
Может быть, это правда. А может быть, Джумабаев приукрашивал. Мы не знаем.
Дело засекречено. Судья мертв. Прокурор мертв.
Адвокат неизвестен. Все, что осталось — протокол в архиве, к которому никто не имеет доступа. И слова людей, которые помнят.
После приговора Зульфию перевели сначала в следственный изолятор Караганды, потом этапом в отдаленный северный регион. Другая зона, другой лес, другие лица. Но те же бараки, те же шконки, тот же запах хлорки и безнадежности.
В новой колонии Зульфия снова попала на кухню. Работала тихо, молча. Ни с кем не дружила, ни с кем не ссорилась.
Была как тень. Есть, но не мешает. Годы шли.
Менялись руководители страны. Менялось общество. Менялось все, кроме зоны.
Зона — место, где время остановилось. В 92-м Зульфия вышла по амнистии. Ей было 48 лет…
