Лариса Викторовна вышла на крыльцо частного медицинского центра, и тяжелая стеклянная дверь бесшумно закрылась за ее спиной, отсекая стерильный запах дорогих антисептиков и вежливое, почти сочувственное молчание врачей. В руках она сжимала плотный белый конверт. Внутри – приговор, напечатанный безупречным шрифтом на дорогой бумаге: диагноз «глиобластома четвертой стадии».
Мир не рухнул с грохотом. Он просто выцвел. Яркие вывески бутиков, мигающие огни светофоров и пестрая толпа прохожих вдруг превратились в невнятное серое марево.
Лариса стояла неподвижно, и колючий декабрьский ветер тут же принялся рвать ее идеально уложенные волосы, забираясь под воротник кашемирового пальто стоимостью в небольшую квартиру. Она не чувствовала холода. Внутри нее разлилась такая пустота, что для внешних ощущений просто не осталось места.
Ее личный водитель, заметив хозяйку, тут же выскочил из черного «Майбаха» и услужливо распахнул заднюю дверь:
— Лариса Викторовна, заждались вас. Погода совсем испортилась, метель обещали. Домой?
Она посмотрела на него так, словно видела впервые. Словно этот человек, машина, ее огромный холдинг и бесконечные счета в банках принадлежали кому-то другому. Кому-то, у кого завтрашний день не был перечеркнут жирной черной чертой.
— Нет, Степан, поезжай, я пройдусь.
— Но как же… Пешком? В такой ветер? — Степан растерянно поправил фуражку. — Может, хоть до дома довезу, а там погуляете?
— Уезжай, Степан. Я хочу побыть одна.
Она произнесла это тем самым тоном, который не терпит возражений, тоном женщины, привыкшей управлять тысячами людей. Но сейчас этот голос прозвучал в ее собственных ушах надтреснуто и чуждо. Водитель кивнул, сел в машину, и тяжелый седан плавно отчалил от бордюра, оставляя ее один на один с городом, который вдруг стал совершенно чужим.
Лариса пошла вперед, не разбирая дороги. Снег, смешанный с городской пылью, больно бил по лицу, но она даже не пыталась прикрыться. Ей нужно было это почувствовать: жжение, сырость, резкие порывы ветра. Хоть что-то, что доказывало бы — она еще здесь. Она еще жива.
Всю свою жизнь она строила крепость. Камень к камню, сделка к сделке. Она была уверена, что контролирует все: курс валют, конкурентов, даже собственные чувства. Лариса не позволяла себе слабостей, не тратила время на пустые разговоры и привязанности. Она считала, что успех — это и есть жизнь.
Она шла мимо витрин, где улыбающиеся манекены демонстрировали новую коллекцию. Мимо влюбленных парочек, которые грели друг другу руки в карманах. Мимо суетливых клерков, спешащих в метро. Все они казались ей жителями другой планеты — планеты «Завтра». У них были планы на лето, мечты об отпуске, споры о том, что приготовить на ужин. У нее же осталось только «Сейчас».
Голова внезапно отозвалась тупой, пульсирующей болью — той самой, которую она списывала на переутомление последние месяцы. Лариса остановилась и оперлась рукой о холодную стену здания. Конверт в ее пальцах помялся. Она вспомнила взгляд врача: спокойный, профессиональный, но абсолютно пустой. Именно в этом взгляде она впервые увидела свою смерть.
Ее особняк находился всего в паре километров, но сейчас этот путь казался ей бесконечным переходом через пустыню. Она свернула в сторону небольшого сквера, решив сократить путь. Снег здесь лежал нетронутый, белый, и в сумерках он казался почти синим. Ветер в аллее завывал по-особенному тоскливо, раскачивая голые ветви лип.
Она была одна. Впервые за 48 лет Лариса Викторовна осознала, что ее независимость, которой она так гордилась, на самом деле была всего лишь красиво упакованным одиночеством. Ни детей, ни мужа, ни близких друзей. Только цифры в отчетах и тишина в огромном доме, где ее ждала лишь Наталья Степановна со своим безупречным сервисом и молчаливым послушанием.
Лариса подняла глаза к небу. Свинцовые тучи неслись низко, закрывая первые звезды.
— Вот и все, — прошептала она одними губами. — Вот и приплыли.
Она сделала еще несколько шагов, и ее взгляд зацепился за темное пятно на занесенной снегом лавке в самой глубине сквера. Там, среди ледяного безмолвия, кто-то был. И этот кто-то выглядел еще более потерянным, чем она сама.
Лариса остановилась у заснеженной лавки, и время словно замедлилось. В этом богом забытом сквере она увидела то, что заставило ее собственную боль на мгновение отступить. Это не было просто зрелищем нищеты, это была картина абсолютной, кристально чистой преданности на самом краю бездны.
На скамье, сжавшись в один живой комок, сидели трое…
Обсуждение закрыто.