Духота стояла плотной стеной. Воздух, пропахший выхлопными газами и нагретый за день городской пылью, обжигал лёгкие. Ксения сидела на деревянной скамейке в тёмном сквере через дорогу от своего бывшего дома.
Она смотрела на окна седьмого этажа, где всё ещё горел свет, и её трясло от безостановочной дрожи. Василиса, уставшая от крика и измотанная жарой, наконец-то уснула у неё на руках, тяжело и прерывисто дыша. В голове Ксении билась только одна мысль, парализующая способность рационально мыслить — угроза Вадима.
Моя дочь, выросшая в тепличных условиях и верившая в честность, была абсолютно убеждена, что связи мужа реальны. Она представляла, как меня, пожилого человека, отправляют в тюрьму по ложному обвинению. Ради меня она готова была стерпеть всё, прижимая Василису крепче и стараясь согреть её своим теплом.
Утром город проснулся с первыми лучами безжалостного солнца. Столбик термометра уже к десяти часам пополз за отметку в тридцать градусов. Ксения, озираясь по сторонам, пошла прочь от знакомого района.
У неё не было плана или цели. Был только инстинкт самосохранения и необходимость спасти ребёнка. К полудню Василиса проснулась, захотев пить и есть.
Девочка начала тихо жалобно скулить, дёргая мать за ворот застиранного платья. Ксения судорожно похлопала по карманам — пусто, ни одной монеты. Она зашла в стеклянные двери прохладного супермаркета, обдавшего её струёй кондиционированного воздуха.
Подойдя к полкам с детским питанием, она поняла, что самая дешёвая баночка пюре стоит около ста. Бутылочка воды — ещё пятьдесят. Для неё эти суммы сейчас были недостижимее, чем полёт на Луну.
Она поймала своё отражение в зеркальной витрине: растрёпанные волосы, огромные ввалившиеся глаза на бледном лице. Охранник супермаркета уже недружелюбно косился на неё. Ксения опустила голову и выскользнула на палящую улицу, чтобы не привлекать внимания.
Первые два дня они выживали за счёт воды из уличных питьевых фонтанчиков. Ночевали в заброшенной беседке старого парка на окраине города. Ксения подстилала под Василису оставшиеся подгузники, чтобы девочка не лежала на голых грязных досках.
Сама она не спала. Она сидела, вслушиваясь в каждый шорох, шарахаясь от теней и пугающих звуков. На третий день Василиса перестала плакать.
Она просто лежала на руках матери, апатично глядя в пустоту воспалёнными глазками. Губы ребёнка потрескались от обезвоживания. И тогда в Ксении что-то сломалось: рухнули последние бастионы гордости, воспитания и стыда.
Она вышла на крупный перекрёсток проспекта. Солнце стояло в зените, асфальт плавился, температура воздуха перевалила за 35 градусов. Машины стояли в длинной гудящей пробке.
Ксения сняла свои истоптанные, порвавшиеся тапочки, потому что в них было неудобно ходить по раскалённому гудрону, и босиком шагнула в междурядье. Её нежные ступни тут же обожгло, словно она наступила на раскалённые угли, но она не обратила на это внимания. Она подошла к первому автомобилю, дорогому чёрному седану, и постучала костяшками пальцев по тонированному стеклу.
Стекло чуть-чуть опустилось, обдав её холодом кондиционера, и брезгливый мужской голос бросил: «Иди работай, попрошайка!» Стекло закрылось. Ксения сглотнула подступивший к горлу ком, прижала к себе вялую Василису и подошла к следующей машине.
«Пожалуйста! — её голос сорвался на хрип. — Ребёнку на воду, хоть десять копеек!»
Она протянула дрожащую руку к открытому окну старенькой иномарки, за рулём которой сидела женщина. Та посмотрела на измученное лицо Ксении и на полуживого младенца. Молча достав из кошелька смятую бумажку, она вложила её в ладонь….
