Высокий забор, решетки на окнах, круглосуточная охрана из трех бывших сотрудников органов. Вадиму было строжайше запрещено покидать территорию дачи. Он был заперт. Один на один со своим страхом, который рос с каждым днем. Он почти не спал. Вздрагивал от каждого шороха, от скрипа половиц, от воя ветра в печной трубе. Он понимал, что он следующий. И он ждал. Ждал, когда призрак придет за ним.
В это же время Анна Волкова получила то, что хотела. Вернее, не совсем то. В той яростной борьбе в машине, перед самым выстрелом, она успела нажать кнопку на маленьком кассетном диктофоне «Электроника», который лежал у нее в кармане.
Запись была короткой, всего несколько секунд. Ужасного качества, с помехами, со звуками борьбы. Но на ней был отчетливо слышен голос Игоря Щербакова, который с издевательской ухмылкой произносил ту самую фразу: «Да, мы сделали это. Все по очереди. Потому что она сама этого хотела».
Это было признание. Прямое. Неопровержимое. Анна знала, что идти с этой записью в милицию — самоубийство. Ее бы просто уничтожили вместе с кассетой. Нет. Эта запись была ее главным оружием. Ее козырем. Она была предназначена не для следователя, а для отцов, оставшихся в живых. Она должна была стать тем камнем, который вызовет лавину и заставит систему пожрать саму себя.
Ночь у карьера изменила Анну. Месть больше не была ее целью. Целью стало разрушение. Она поняла, что не сможет сокрушить систему, но может заставить ее сожрать саму себя. Для этого нужно было стравить двух волков — Тарасова и Щербакова.
Она не стала звонить или передавать записки. Это было рискованно и оставляло следы. Она выбрала более тонкий и жестокий инструмент. У нее осталась кассета с признанием Игоря Щербакова, записанным перед его смертью. Анна сделала копию.
Один конверт, содержащий кассету, она отправила анонимной бандеролью прямо в кабинет Тарасова-старшего. Без записок. Без объяснений. Просто голос мертвого сына его главного союзника, хвастающегося преступлением. Это был сигнал. Намек на то, что у кого-то есть компромат, который может уничтожить их обоих.
Второй конверт предназначался для Щербакова. Но в нем была не кассета, а фотография. Та самая, которую она нашла у Павла Тихонова, где троица позирует на фоне машины. Анна обвела лицо Вадима Тарасова красным кругом. А на обороте написала всего два слова: «Он знает».
Это был гениальный ход. Тарасов, получив кассету, решил, что это шантаж со стороны Щербакова, который хочет получить рычаг давления. Щербаков, получив фото с надписью, решил, что Тарасов что-то знает об исчезновении его сына и намекает на то, что Вадим может дать показания. Паранойя и недоверие, всегда жившие между ними, вспыхнули с новой силой. Союз двух титанов превратился в смертельную дуэль.
Каждый, защищая своего сына и свою власть, начал наносить удары по другому. Щербаков, используя свое положение, инициировал полномасштабное расследование против бизнес-структур, которые крышевал Тарасов, обвинив их в связях с криминалом и масштабных хищениях.
Тарасов, в свою очередь, через свои партийные каналы в Киеве запустил встречную волну компромата, обвиняя самого Щербакова в коррупции и сращивании милиции с преступным миром, приводя в пример дело о насилии, которое было так неумело «замято».
Публичная грызня двух первых лиц региона стала последней каплей для столицы. В город прибыла комиссия из Киева. Разбирательство было коротким и жестоким. Не желая выносить сор из избы, комиссия не стала углубляться в детали, кто прав, а кто виноват.
Обоих, как потерявших контроль и доверие партии, лишили всего. Тарасова-старшего отдали под следствие за экономические преступления и связь с криминалом. Щербакова, как не справившегося с ситуацией и допустившего разгул преступности, с позором отправили на унизительную пенсию, лишив всякого влияния и власти. Система, чтобы сохранить лицо, сожрала обоих.
В этом хаосе Вадим Тарасов остался абсолютно один. Деньги кончились, друзья испарились, а всесильный отец сам оказался под следствием. Привычный мир рухнул. Но страшнее всего было другое…
Обсуждение закрыто.