Они ушли, не оглядываясь. Их голоса и смех еще какое-то время доносились из темноты, а потом стихли. Осталась только тишина. Гнетущая, абсолютная тишина ночного парка, нарушаемая лишь шелестом листьев на ветру. Светлана лежала на земле в остатках своего выпускного платья. Она не плакала. Слез больше не было.
Она просто смотрела в черное безразличное небо и чувствовала, как внутри нее что-то обрывается навсегда. Ее семнадцать лет закончились здесь, в этой сырой траве, под пьяный хохот тех, кому все было дозволено. Как же так вышло, что самый счастливый день в ее жизни превратился в последнюю ночь ее юности?
Чтобы понять всю глубину этой трагедии, нужно вернуться всего на несколько часов назад, в тот момент, когда ничто еще не предвещало беды. За три часа до того, как мир Светланы Волковой был разрушен, он был наполнен солнечным светом и запахом яблочного пирога.
Их двухкомнатная квартира на четвертом этаже типовой хрущевки в заводском районе Запорожья была маленькой, но Анна Петровна умудрялась делать ее невероятно уютной. На накрахмаленной салфетке, на полированной тумбочке — стопка аккуратно сложенных журналов «Радянська жінка», герань на подоконнике, отчаянно тянущая свои листья к скупому городскому солнцу. Вся их жизнь была здесь, в этих стенах, пропитанных запахами маминой еды и тихим тиканьем старых часов-ходиков, доставшихся еще от бабушки.
Анна только что вернулась со смены. Тяжелый густой воздух цеха, лязг металла и едкий запах машинного масла, казалось, все еще преследовали ее, въевшись в кожу и волосы. Она работала на автомобильном заводе, на конвейере. И к концу дня спина гудела тупой, ноющей болью. А руки, привыкшие к грубой работе, мелко дрожали от усталости.
Но стоило ей переступить порог дома и увидеть Свету, как вся усталость отступала на второй план. Ее девочка, ее единственная гордость и смысл жизни, была светом, разгонявшим любые тени. Сейчас этот свет, казалось, заполнил всю квартиру. Света, смеясь, кружилась посреди комнаты, уже одетая в свое выпускное платье.
Кремовое, легкое, почти воздушное. Анна копила на него полгода, откладывая с каждой зарплаты, отказывая себе во всем. И сейчас, глядя на сияющую дочь, она понимала, что каждая сэкономленная копейка того стоила.
— Мам, ну как? Не слишком? — Света остановилась и с волнением посмотрела на мать.
Анна улыбнулась. Усталость на ее лице сменилась безграничной нежностью. Она подошла к дочери, поправила тонкую бретельку на плече.
— Ты у меня самая красивая, Светочка! — тихо сказала она. — Как настоящая невеста.
— Мам, ну какая невеста? — фыркнула Света, но щеки ее залились румянцем. — Сначала институт. Хирургом стану, как мечтала. Буду тебе потом операции делать, когда ты совсем старенькая станешь.
— Вот еще выдумала, — Анна легонько шлепнула ее по руке, но в глазах ее стояли слезы гордости. — Ты людей лечить будешь, жизни спасать. А я уж как-нибудь так.
Это была их общая мечта — святая, нерушимая. Мечта о том, что Света вырвется из этого круга «завод — квартира — завод». Что у нее будет другая жизнь — чистая, уважаемая, осмысленная. Анна видела свою дочь в белом халате, уверенную, сильную, и это придавало ей сил каждый день вставать по гудку и идти на ненавистную работу.
Она достала из шкафа старый тяжелый утюг, постелила на стол одеяло.
— Давай-ка снимай, еще разок пройдусь по подолу, а то замялся немного, пока ты вертелась.
Пока Света переодевалась в свою обычную домашнюю одежду, Анна с какой-то священной осторожностью расправила платье на столе. Горячий утюг с тихим шипением касался ткани, разглаживая малейшие складочки. Каждое ее движение было наполнено любовью. Она гладила не просто платье, она гладила будущее своей дочери, ее дорогу в новую жизнь, которая должна была начаться сегодня вечером.
— Мама, а ты не волнуешься? — спросила Света, садясь рядом и обнимая мать за плечи.
— За тебя? Никогда. Ты у меня умница! — Анна на мгновение оторвалась от работы. — Ты только будь осторожна там. Шампанское, если будут наливать, много не пей. И домой не поздно.
— Мы с девчонками сразу домой. Посидим еще у Ленки, и все, — беззаботно ответила Света. — Мам, а помнишь, как я в пятом классе лягушку разрезала, чтобы посмотреть, что у нее внутри? А ты меня потом отпаивала валерьянкой, потому что я плакала, что ее убила.
Они рассмеялись. У них было так много этих общих, теплых воспоминаний. Жизнь вдвоем, без отца, который ушел, когда Свете было всего три года, сплотила их, сделала единым целым. Они были не просто матерью и дочерью, а лучшими подругами, которые делились абсолютно всем.
— Главное, чтобы ты людей потом так не резала! — пошутила Анна, заканчивая гладить. Она аккуратно повесила платье на плечики. Идеальное. Без единой складочки. Символ их надежд. — Все, дочка, собирайся, а то опоздаешь. А я пирог пока в духовку поставлю. Вернешься — отпразднуем по-нашему.
Света снова надела платье, подкрасила ресницы перед старым зеркалом в прихожей. Анна смотрела на нее, и сердце ее сжималось от смеси любви, гордости и какой-то необъяснимой тихой тревоги, которая всегда живет в материнском сердце. Она подошла к дочери, обняла ее крепко-крепко.
— Будь счастлива, мое солнышко! — прошептала она, целуя Свету в макушку.
— Буду, мамочка. Обязательно буду! — ответила Света, сжимая в ответ материнские руки.
Она в последний раз помахала рукой из дверного проема и выбежала на лестничную клетку. Ее легкие шаги быстро затихли. Анна еще несколько секунд постояла у открытой двери, прислушиваясь к удаляющемуся стуку каблучков. Потом закрыла дверь на замок, повернула ключ.
В квартире стало тихо, слишком тихо. Она прошла на кухню, поставила пирог в духовку и села за стол. Впереди был долгий вечер ожидания. Но тогда она еще не знала, что та прежняя Света, ее светлая, смеющаяся девочка, в эту квартиру уже не вернется. Никогда…
Обсуждение закрыто.