Геннадий прошел к углу, где за занавеской стояло ведро. Рядом койка, узкая, с продавленным матрасом. Он закинул сумку наверх, сел на край, стянул ботинки. Ноги гудели после десяти дней без движения. За столом продолжили играть в карты. Кто-то бросил: «Дед, ты работать будешь?» Геннадий не ответил. Сыч повернулся.
— Я тебя спрашиваю. В колонии все работают или платят. Ты как?
— Не работаю, — тихо сказал Геннадий.
За столом засмеялись.
— Не работает, — передразнил один из игроков, парень лет двадцати восьми с бритой головой. — Слышь, дед, ты где был последний раз? В девяностых? Сейчас все работают. Даже блатные подрабатывают.
— Я не работаю, — повторил Геннадий.
Сыч прищурился.
— Значит так, дед. Ты сидишь у ведра, значит, обслуживаешь его. Выносишь, моешь, следишь. Плюс полы в камере мыть будешь, еду с кухни носить. Это не работа, это обслуживание.
Геннадий лег на койку, закрыл глаза, не ответил. За столом снова засмеялись. Сыч махнул рукой.
— Ладно, до него дойдет. Спать хочет, видать.
Вечером принесли ужин. Кашу и кусок черного хлеба. Геннадию тарелку поставили последнему на край стола, где капало с потолка. Он сел, взял ложку, начал есть молча. Молодые переговаривались, ругались, обсуждали кого-то из соседней камеры. Витек, тот самый с бритой головой, все поглядывал на старика.
— Слышь, дед, а ты вообще говорить умеешь или совсем уже?
Геннадий доел, поставил тарелку в емкость с грязной посудой, вернулся на койку. Витек поднялся, подошел.
— Я тебя спрашиваю, старый, ты глухой?
— Не глухой, — сказал Геннадий, не поднимая головы.
— Тогда отвечай, когда спрашивают. Здесь не санаторий, понял? Здесь колония, тут свои порядки.
Геннадий промолчал. Витек хотел добавить что-то еще, но Сыч окликнул его.
— Витек, оставь деда в покое, дай человеку освоиться, завтра с него спросим.
Витек скривился, но отошел. Ночь Геннадий провел без сна. Койка скрипела под каждым движением, матрас провалился посередине, из-под одеяла сквозило. За занавеской неприятно пахло.
В камере храпели, кто-то ворочался, кто-то бормотал во сне. Сердце ныло, тянущая боль под ребрами, знакомая, старая. Геннадий лежал на спине, смотрел в потолок, где в свете ночника дрожали тени. Думал о том, что молодые не знают даже элементарного: не сажают человека с опытом в угол, не заставляют работать, не хамят без причины.
Они не знают правил, потому что их никто не учил. Для них авторитет — это тот, кто громче кричит и сильнее бьет. Геннадий закрыл глаза. «Ничему их не учили», — подумал он. На дворе декабрь 2014-го. Старый уклад ушел. Остались только осколки.
Утром 23 декабря Геннадия разбудил грохот. Кто-то бил кружкой по батарее. Подъем. В камере зашевелились, заскрипели койки, послышалась ругань. Геннадий открыл глаза. Голова тяжелая, во рту сухо, сердце колотилось неровно. Он спустился с койки, ноги подкашивались.
За ночь помещение выстыло, батареи едва теплые, от окна несло ледяным ветром через щели в раме.
— Дед, вставай быстрее! — окликнул Сыч. — Вынеси ведро во двор. Потом полы помоешь.
Геннадий молча взял ведро. Тяжелое, наполовину полное. Накрыл крышкой, понес к двери. В коридоре уже толпились люди из других камер. Кто-то с ведрами, кто-то просто стоял, курил.
Геннадий прошел мимо них, спустился по лестнице, вышел во двор. Мороз ударил в лицо. Минус двадцать, не меньше. Он шел по дорожке к санитарному блоку у забора. Ведро тянуло руку. Дошел, вылил, ополоснул снегом. Вернулся в барак. В камере уже сидели за столом, кипятили воду. Сыч кивнул на ведро с тряпкой в углу.
— Мой полы, дед! Пока мы завтракаем, чтоб готово было.
Геннадий налил холодной воды, взял тряпку, опустился на колени, начал мыть. Бетонный пол холодный. Колени сразу заныли. Вода ледяная. Пальцы немели. Он мыл молча, методично, от угла к двери. За столом молодые пили чай, жевали хлеб, переговаривались.
— Смотри-ка, дед старается! — сказал Витек, усмехнувшись. — Может, он нормальный окажется?
— Посмотрим, — ответил Сыч. — Первый день еще. Может, завтра уже взбрыкнет.
Геннадий домыл, вылил воду, убрал инвентарь. Сел на свою койку, вытер руки о куртку. Руки дрожали. Не от холода, от слабости. Сердце ныло под ребрами. Знакомая тупая боль. Он закрыл глаза, прислонился к стене. «Держись», — подумал он.
Вспомнил колонии прошлых лет, когда он заходил в камеру, и все вставали. Вспомнил, как передавали новость: Гена Винницкий пришел. Вспомнил уважение в глазах. Сейчас он сидел в углу, мыл полы. Но он знал, это временно. Рано или поздно они поймут. К обеду Геннадию велели сходить на кухню за едой. Дали алюминиевый бидон.
Сказали не разлить. Он взял бидон, вышел в коридор, спустился во двор, прошел к столовой. Очередь человек пятьдесят. Ждал полчаса на морозе, пока дойдет до окошка. Повар плеснул в бидон суп с капустой. Геннадий понес бидон обратно. Тяжелый, литров восемь налили. Руки слабые, к середине двора начал останавливаться, переводил дух.
Кто-то из проходящих усмехнулся. «Дед, ты дотащишь или помочь?»
Обсуждение закрыто.