Два окна на улицу, печка, колодец во дворе. Григорий обошел его, осмотрел. Крыша подтекала, полы скрипели, но стены держали. Починю, решил. Первый месяц ушел на ремонт. Григорий латал крышу, менял доски в полу, белил стены.
Работал руками, как не работал 20 лет. Тюремный запрет не распространялся на собственный дом. Это была не работа на государство. Это был труд для себя. К осени дом стал жилым. Григорий завел огород. Посадил картошку, лук, морковь.
Ходил в лес за грибами, на речку за рыбой. Жизнь стала простой, размеренной. Вставал с рассветом, ложился с закатом. Никакой суеты. Тишина. Соседи присматривались первые полгода. Григорий не навязывался, но и не отгораживался. Здоровался, если встречал на дороге.
Помог старику Ивану Петровичу дрова наколоть. Починил забор у Зинаиды Васильевны. Его приняли. Для них он был просто Григорий, мужчина из города, переехавший на покой. О прошлом он не рассказывал. Татуировки прятал под одеждой. Годы в Заречном текли медленно.
2006, 2007, 2008. Григорий жил один. Женщин не было. Кодекс не запрещал отношений, но Григорий не искал. Привык к одиночеству. Оно было честнее любой компании. Иногда звонил Монтаж. Спрашивал, как дела, нужна ли помощь.
Григорий отвечал коротко: все нормально. Монтаж рассказывал новости с воли. Кого посадили, кто вышел, какие разборки идут. Григорий слушал, но не вмешивался. Его мир остался в Заречном, в огороде, в лесу. 2009, 2010 годы прошли так же тихо.
Здоровье подводило все чаще. Спина ныла по утрам, зимой суставы крутило. Григорий не жаловался. Ходил в районную больницу раз в полгода, брал лекарства. Врач говорил, надо беречься. Григорий кивал и возвращался к своей жизни.
К 2011 году он прожил в селе 6 лет. Для местных стал своим. Григорий-огородник, тихий мужчина, который никому не мешает. Никто не знал, что под этой тишиной живет человек со статусом. Что на его теле наколки, которые читаются знающими людьми как открытая книга.
Что одно его слово может поднять полгорода. Июль 2011 выдался жарким. Григорий работал в огороде с утра, полол грядки. К обеду вернулся в дом, заварил чай, сел у окна. И тогда увидел их. Три незнакомца у калитки, черная «девятка» на обочине.
Спортивная одежда, татуировки на руках. Тюремные. Григорий сразу понял. Прошлое нашло его. Они зашли в дом, медленно оглядываясь. Хмырь первым. За ним Пулька, потом Кадык. Григорий закрыл дверь, прошел на кухню.
Достал из шкафа чайник, поставил на плиту. Молча. Они остались стоять в прихожей, переминаясь. «Садитесь». Григорий кивнул на стол. Хмырь сел первым, развалился на стуле, руки на столе. Пулька и Кадык устроились по бокам.
Григорий налил кипяток в чашки, поставил сахар, пачку печенья. Сел напротив. Смотрел. «Откуда?» — спросил он коротко. «Из девятой колонии». Хмырь ухмыльнулся. «Вышли в мае. Теперь в районе дела ведем». «Какие дела?» «Свои».
Хмырь отпил чай, скривился. «Слушай, отец, давай без лишних слов. Мы тут теперь главные. Кто в районе живет, платит. Две тысячи с хаты в месяц. Это немного». Григорий помолчал. Посмотрел на Пульку.
Тот ерзал, не находил места. Потом на Кадыка. Тот смотрел в окно, дергался. Нервничает. Хмырь один держится уверенно. Значит, он главный. Значит, остальные идут за ним. «А если я не заплачу?» — спросил Григорий спокойно.
Хмырь усмехнулся. «Тогда дом твой сгорит. Или ты сам сгоришь. Как решишь?» Пулька хихикнул. Кадык сглотнул. Кадык дернулся снова. Григорий продолжал смотреть. Оценивал. Хмырь наглый, но не умный.
Привык, что все боятся. Пулька, подхалим, без Хмыря ничего не решит. Кадык — слабое звено, нервный, может сдать первым. «Вы знаете, кто я?» — спросил Григорий тихо. Хмырь нахмурился. «Дед-огородник. Кем еще ты можешь быть?»
Григорий не ответил. Встал, подошел к окну. Посмотрел на их «девятку». Грязная, битая. «Приехали на краденой, наверняка. В багажнике, небось, биты или арматура. Стандартный набор для сборщиков дани». «Я сидел», — сказал Григорий, не оборачиваясь.
«Двадцать лет. Строгий режим». Хмырь фыркнул. «Ну и что? Мы тоже сидели. Все тут сидели. Это не делает тебя особенным». «В ИК-7 сидел», — продолжал Григорий. «С 86-го по 2005-й. Слышали про такую зону?»
Пулька замер. Кадык повернул голову. Хмырь нахмурился сильнее. «Ну, слышал. И что?» «А то, что там порядки были строгие. «Черная» зона. Правильная. Я там жил по понятиям». Хмырь встал, оперся руками о стол.
«Слушай, дед, хватит разговоров. Нам плевать, где ты сидел. Мы за деньгами приехали. Будут или нет». Григорий обернулся. Посмотрел Хмырю в глаза. Долго. Тот выдержал взгляд, но Григорий заметил. Что-то дрогнуло. Сомнение.
Маленькое, но есть. «Денег нет», — сказал Григорий. «Пенсия маленькая, огород. Живу на том, что сам выращиваю». «Тогда найди». Хмырь шагнул ближе. «Продай что-нибудь. Одолжи. Неделя у тебя есть. Мы вернемся».
Григорий не двинулся с места. «А если не найду?» Хмырь толкнул стол. Чашки задребезжали. Одна упала. Чай разлился по столешнице. «Тогда будешь жалеть. Мы не шутим, дед. В зоне мы головы ломали таким, как ты. Думаешь, на воле нам страшно? Ты для нас никто».
Пулька встал рядом с Хмырем, достал из кармана складной нож. Щелкнул, лезвие вышло. Григорий посмотрел на нож, потом на Пульку. Тот смотрел нагло, но руки дрожали. Видно было, первый раз на деле такое делает. «Убери», — сказал Григорий.
«Или что?» Пулька шагнул ближе. Григорий не ответил. Стоял. Руки вдоль тела, спина прямая. Смотрел в глаза Пульке так, что тот замер. Секунда. Две. Пулька моргнул первым, убрал нож. Хмырь хмыкнул, развернулся к двери.
«Короче, дед, неделя. Две тысячи. Или мы вернемся и объясним по-другому». Они вышли. Григорий остался стоять у окна, смотрел, как они сели в машину, как развернулись, уехали. Пыль осела. Тишина вернулась. Григорий сел за стол, вытер разлитый чай тряпкой.
Мысли выстроились четко. Это не случайность. Они выбирают дома на окраине, где живут одинокие. Легкая добыча. Пришли сюда, думая, что запугают пенсионера, получат деньги, поедут дальше. Не знают, с кем связались. Он достал из кармана телефон, старенький, кнопки стертые.
Пролистал контакты. Монтаж. Нажал вызов. Гудки. Три. Четыре. «Горыныч!» — голос Монтажа удивленный. «Давно не звонил. Что случилось?»…
Обсуждение закрыто.