Григорий тогда собрал людей. Объяснил: бунт — это путь в никуда. Спецназ подавит. Нужно действовать по-другому. Объявили голодовку. 100 человек из 300 отказались от пищи. Григорий голодал вместе со всеми.
Через 10 дней администрация пошла на уступки. Усиленный режим отменили. После этого авторитет Горыныча стал железным. Даже те, кто раньше сомневался, признали. Вор настоящий. Держит слово. За своих стоит. Не продается.
Но такой статус — это не только уважение. Это еще и жертва. Григорий понимал: пока он носит этот титул, семьи у него не будет. Дети — тоже под запретом. Работа на государство — табу. Вся жизнь подчинена одному — правилам.
Другие могли себе позволить компромиссы. Вор — никогда. 1995 год. В зону привезли новую партию. Среди них оказался Андрей Жуков. Жук. Молодой, 23 года, сел за тяжкое преступление. На воле был бойцом у одной из черниговских группировок.
В зоне сразу начал качать права. Григорий не вмешивался, пока Жук не полез в общак. Потребовал денег на адвоката, сказал, что ему должны. Григорий вызвал его к себе. Разговор был коротким. Григорий объяснил: общак — это не банк, не благотворительность.
Это касса для тех, кто живет достойно. Жук жил не так. На воле работал на бандитов, которые сотрудничали с милицией. Здесь, в зоне, он никто. Жук попытался возразить. Григорий не повысил голоса. Просто посмотрел. Жук замолчал. Ушел.
Через неделю Жук попытался подставить одного из парней, сообщил охране, где спрятаны запрещенные предметы. Григорий узнал об этом. Собрали людей. Жука судили по законам зоны. Признали предателем. Лишили статуса.
Он попытался сопротивляться, но его быстро усмирили. Последний раз Григорий видел его в столовой, на самом низком месте. Жук больше не смотрел никому в глаза. 96-й, 97-й, 98-й годы шли чередой. Зона жила своей жизнью.
Григорий держал порядок, следил за кассой, решал споры. Его слово было законом. Но он не наслаждался властью. Понимал: это не власть, это служба. Воровской кодекс — это служение, а не привилегия. В 1999-м в зону приехали люди из Киева.
Разборки между кланами докатились и до ИК-7. Требовали, чтобы Григорий поддержал одну из сторон. Он отказался. Сказал, зона нейтральная, столичные разборки сюда не лезут. Приезжие были недовольны, но спорить не стали. Авторитет Горыныча был слишком велик.
2000-е годы принесли изменения. Власть в стране менялась. В зонах стали наводить порядок по-новому. Давили на авторитетов, сажали в одиночки, переводили в «красные» зоны. Григория пытались сломать несколько раз. Переводили в изолятор, держали по 15 суток.
Кормили раз в день, холод, сырость. Он выдерживал, не гнулся. В 2002 году администрация попыталась перевести Григория в другую колонию, где контроль держала администрация. Григорий подал жалобу через адвоката. Жалоба дошла до Киева, перевод отменили.
Григорий остался в ИК-7. Годы шли медленно. Григорию было уже за 40. Здоровье начало сдавать, спина болела от сырости, зубы портились. Но он держался, не показывал слабости. Авторитеты не имеют права болеть при всех. Это признак слабости.
В 2004 году его вызвали в кабинет начальника колонии. Полковник Сергеев, новый, пришел год назад. Предложил сделку. Григорий выходит досрочно, но взамен должен дать информацию о криминальных кассах на воле. Григорий посмотрел ему в глаза и сказал одно слово: «Нет».
Сергеев попытался давить, угрожал новым сроком, фабрикацией дела. Григорий не дрогнул, вышел из кабинета. Досрочного освобождения он не получил. Но через год срок закончился честно. 2005 год. Декабрь. 20 лет он отсидел полностью. Григорию 46.
Седой, с морщинами, с больной спиной, но живой, свободный. В день выхода к нему пришли попрощаться полбарака. Григорий не говорил речей, просто пожал руки, обнял близких по духу. На выходе его ждали двое из Чернигова, Серега Монтаж и Коля Бритва.
Привезли одежду, деньги, телефон, посадили в машину. Григорий обернулся, посмотрел на вышки в последний раз. Зона осталась позади. Чернигов встретил Григория чужим городом. 20 лет — срок, за который все меняется. Дома другие, машины другие, люди другие.
Серега Монтаж вез его по центру, показывал. Вот тут раньше был рынок, теперь торговый центр. Вот тут стоял кинотеатр — снесли, построили банк. Григорий смотрел в окно и молчал. Город, в котором он родился, стал декорацией. Остановились у общежития на окраине.
Серега снял для него комнату. 12 квадратных метров, кровать, стол, холодильник. Григорий кивнул, хватит. Серега оставил ему деньги, сказал: если что, звони. Дал номер мобильного. Григорий взял старенький кнопочный телефон, сунул в карман. Остался один.
Первую неделю он просто ходил по городу. Привыкал. К тому, что нет графика подъема, к тому, что можно зайти в магазин и купить что угодно, к тому, что люди не смотрят в глаза, спешат мимо. На зоне все друг друга знали. Здесь — толпа незнакомцев.
Через две недели Григорий понял: здесь ему не место. Друзей почти не осталось. Монтаж да Бритва, еще двое-трое из старых. Остальные либо сели, либо погибли, либо уехали. Новое поколение Григория не знало, а он не хотел лезть в их дела.
Воровской мир изменился. Теперь короновали за деньги, за связи. Понятия размылись. Григорий это видел и отстранялся. Однажды вечером в конце мая он сидел на лавочке у общежития. Пил чай из термоса, курил. Вспомнил бабушку Марфу.
Она умерла, когда ему было 15. Жила в селе Заречное в 60 километрах от Чернигова. Старый дом, огород, колодец. Григорий ездил к ней в детстве на летние каникулы. Там было тихо. Там не было этого городского шума, суеты, чужих лиц. Утром он позвонил Монтажу.
Спросил, можно ли купить дом в селе. Монтаж удивился, но не стал отговаривать. Сказал, поищу. Через неделю нашел. Дом в Заречном, старый, но крепкий. Хозяйка умерла два года назад. Наследники продают. Двадцать тысяч гривен. Григорий согласился.
Деньги дали из общака. Свои помогают своим. В июне 2005 года Григорий переехал в Заречное. Село оказалось почти пустым. Человек 30 жителей, в основном старики. Молодежь уехала в города. Дом стоял на краю, у леса….
Обсуждение закрыто.