Она подтянула колени к груди, обхватила голову руками, стараясь стать невидимой, спрятаться. Ее плечи судорожно затряслись. Михаил замер, не делая резких движений.
Она смотрела на него из своего угла, и в ее расширенных зрачках читался такой концентрированный, ледяной ужас, какой бывает только у тех, кто долго подвергался жестокому обращению. Она открыла рот. Губы дрожали.
Голос оказался сорванным, хриплым. «Только не в изолятор», — выдохнула она, сильнее вжимаясь в стену. «Пожалуйста, я не могу больше в ледяную воду».
Михаил молчал, тяжело сглотнув. «Я буду шить», — голос сорвался на отчаянный, жалкий плач. Она смотрела не на него, а куда-то сквозь него.
«Я две нормы выдам, надзиратель, только не бейте, пожалуйста, не наказывайте, я все сделаю». Она закрыла лицо руками, прячась от удара, который, как она была уверена, сейчас последует. Михаил почувствовал, как к горлу подступает тяжелый ком.
Он многое повидал, он видел гибель, видел жестокость природы, видел браконьеров, готовых на все ради шкуры зверя. Но этот животный страх в глазах молодой женщины ударил его сильнее ножа. Он не стал к ней подходить, не стал тянуть руки.
Лесник очень медленно, чтобы не напугать ее еще больше, опустился на одно колено. Он поднял руки и показал ей пустые открытые ладони. Жест, понятный без слов.
«Тихо», — сказал он. Его голос зазвучал иначе: не басовито и требовательно, как он обычно говорил с людьми, а мягко, низко, почти бархатно. Так говорят с загнанной лошадью, чтобы она не сбросилась со скалы.
«Отдыхай». Она вздрогнула от звука его голоса, приоткрыла лицо с ужасом, следя за его пустыми руками. «Ты в глухом лесу».
Медленно, чеканя каждое слово, произнес Михаил. «До ближайшего жилья — триста миль непроходимой чащи. Здесь нет ни изоляторов, ни конвоя, ни собак».
Она слушала, затаив дыхание, словно боясь поверить. «Меня зовут Михаил. Я здешний лесник. И пока я жив…» Он посмотрел ей прямо в глаза, тяжело и твердо закрепляя слова невидимой печатью. «Клянусь тебе. Никто тебя пальцем не тронет. Тебя никто здесь не обидит».
В доме повисла длинная, тяжелая пауза. Слышно было только, как трещат поленья в раскаленной печи, да гудит ветер за толстыми стеклами маленького окна.
Женщина медленно опустила руки на колени. Ее напряженные плечи, до этого поднятые к самым ушам в ожидании боли, вдруг бессильно опустились. Она смотрела на открытые ладони этого чужого, большого человека, на его спокойное лицо, освещенное огнем.
В ее воспаленном и истерзанном сознании слова пробивали броню страха. Ее лицо исказилось. Нижняя губа предательски задрожала.
Она не зарыдала в голос, не бросилась ему на шею. Она просто откинула голову к бревенчатой стене и закрыла глаза. И по ее грязным, впалым щекам, оставляя светлые дорожки, покатились первые тяжелые слезы.
Это были слезы человека, который впервые за много месяцев поверил, что его не ударят. Михаил медленно поднялся с колен. Он подобрал с пола медвежью шкуру, подошел к лежанке и бережно, не говоря больше ни слова, укрыл плачущую женщину до самого подбородка.
Буря снаружи бесновалась, засыпая следы на снегу. Но в этом маленьком доме, затерянном на краю света, впервые за долгое время стало по-настоящему тепло.
Февраль принес с собой долгие и затяжные метели. Ветер выл в печной трубе сутками напролет, бросая в маленькое оконце жесткую снежную крупу. Но внутри лесного дома было тепло. Прошло два месяца с того дня, как Михаил принес полуживую женщину из леса.
Анна встала на ноги. Ступни еще ныли к вечеру, кожа на них осталась тонкой, болезненно-розовой, но она уже уверенно ходила по комнате, взяв на себя нехитрый быт. В тот вечер они сидели у раскаленной печи.
На железной плите прели в чугунке картофельные клубни, по дому плыл густой, сытный дух печеной картошки и заваренного листа смородины. Михаил сидел на табурете, зажав коленями ременную упряжь. Он неторопливо, методично пробивал толстую кожу сапожным шилом и протягивал суровую нить.
Анна устроилась напротив, на краю лежанки. В ее руках была старая фланелевая рубашка лесника. Она накладывала аккуратную, ровную заплату на протертый локоть.
В доме царило спокойствие. То самое редкое плотное спокойствие, когда людям не нужно заполнять пространство пустыми разговорами. Но сегодня Анна то и дело замирала.
Иголка останавливалась в миллиметре от ткани. Она смотрела на огонь, гудящий за чугунной дверцей, и ее губы плотно сжимались. Она положила рубашку на колени.
«Ты даже не спросил?» — ее голос прозвучал тихо, но отчетливо на фоне завывающего ветра. Михаил не поднял головы. Он сделал еще один стежок, затянул нить, и только потом посмотрел на нее из-под густых бровей.
«О чем?»
«Кто я? Как там оказалась? За что на мне эта роба?»
