В ледяном лесу лесник нашел едва живую беглянку. Она пряталась от жестокого суда и подлой свекрови, которая отняла у нее дочь. Мужчина решил ее спасти.
А когда расстегнул ее старую куртку, обомлел. Декабрь 1974 года выдался суровым даже по меркам северных лесов. Столбик термометра за окном бревенчатого дома еще с вечера опустился до минус тридцати пяти градусов и остановился на этой отметке.
Воздух на улице был сухим, колючим. Он обжигал легкие при каждом вдохе. Михаил Ильич шел на широких охотничьих лыжах по накатанной колее, ритмично отталкиваясь палками.
Ему было сорок восемь лет. Высокий, широкоплечий, в добротной меховой куртке и теплой шапке, он двигался по лесу с той особой экономной уверенностью, которая отличает людей, годами живущих вдали от цивилизации. Снег под лыжами издавал ровный сухой скрип.
На усах и густой бороде лесника оседал белый иней от тяжелого дыхания. За спиной привычно тянул плечо ремень старой двустволки. Сегодня он проверял дальнюю тропу — линию капканов на лису и куницу.
Работа была рутинной и привычной до автоматизма. Вековой лес стоял неподвижно. В такую погоду зверь прячется глубоко в норы, птица не подает голоса.
Только изредка откуда-то сверху с тяжелых еловых лап срывался ком снега и с глухим стуком падал в сугроб. Михаил сделал очередной толчок палками, выкатился на небольшую просеку и вдруг остановился. Лыжи замерли.
Впереди на абсолютно белом, нетронутом насте виднелись пятна. Яркие, неестественно темные для этого пейзажа. Михаил медленно подошел ближе.
Нагнулся, не снимая лыж. Стянул с правой руки тесную мягкую рукавицу, сунул ее под мышку и прикоснулся голыми пальцами к ближайшему следу. Снег под пальцами подтаял, отдавая слабой, едва уловимой липкостью.
Это были следы ранения. Они еще не успели промерзнуть насквозь, не превратились в темную ледяную корку. Значит, тот, кто их оставил, прошел здесь совсем недавно.
Лесник поднял взгляд и проследил цепочку отпечатков, уходящую вглубь ельника. Он прищурился от слепящего солнца, отражающегося от снегов. Отпечатки на насте были человеческими, но главное заключалось не в этом.
Они оказались странными, неровными. Человек шел не в зимних ботинках или меховых сапогах. Это были босые ступни.
Михаил снова сунул руку в рукавицу. В минус тридцать пять человек без обуви в зимнем лесу долго не протянет. Счет шел не на часы, а на минуты.
Лесник резко развернулся, перекинул лыжи в нужную сторону и быстро, с силой отталкиваясь, пошел по тревожному следу. Линия шагов петляла. Было видно, что человек шел из последних сил, спотыкался, падал, снова вставал.
Метров через четыреста Михаил увидел впереди темный бугор. Кто-то лежал ничком в глубоком снегу, под корнями вывернутой ветром сосны, наполовину засыпанный белой крупой. Лесник быстро скинул лыжи, проваливаясь по колено в снег.
Подошел вплотную. Это была женщина. Она лежала без движения, уткнувшись лицом в согнутый локоть.
На ней была серая, разорванная в клочья ватная куртка. На ногах — ничего, кроме грязных, задубевших от мороза обрывков ткани, бывших когда-то штанами. Ступни были сильно обморожены, пальцы посинели.
Темные волосы сбились в сосульки. Михаил опустился на колени, осторожно взял женщину за плечо и перевернул ее на спину. Лицо было белым, как бумага.
Губы приобрели пугающий фиолетовый оттенок. Глаза закрыты, ресницы покрылись коркой льда. Она казалась совсем молодой, хотя глубокие тени под глазами и резкие, заострившиеся черты лица говорили о крайнем истощении.
Михаил стянул рукавицу и приложил два пальца к ее шее, прямо под челюстью. Кожа была ледяной. Он задержал дыхание, прислушался.
Один слабый удар. Тишина. Еще один удар.
Жива. Он машинально запахнул на ней одежду. Под распахнувшейся рваной курткой виднелась тонкая хлопчатобумажная рубаха, а на груди поверх выцветшей ткани белой краской был небрежно выведен ряд цифр и букв.
Арестантская роба. Михаил медленно поднялся на ноги. В голове пронеслась ясная мысль.
Беглая. Осужденная. Женских колоний строгого режима в округе было две.
Если он сейчас возьмет ее на руки, принесет в свой дом, обогреет — он станет соучастником. Укрывательство особо опасного преступника.
По суровым законам того времени это минимум пять лет лагерей. Для него, человека, привыкшего к абсолютной свободе бескрайних лесов, пять лет за колючей проволокой были равносильны концу всему. Он стоял над замерзающей женщиной, слушая, как гудит ветер в верхушках деревьев.
Нужно было просто развернуться. Встать на лыжи, уйти на кордон, вызвать по рации полицию. К моменту, когда приедет наряд на вездеходе, все закончится само собой.
Природа сделает свою работу, и никто не будет виноват. Михаил посмотрел на синие, истерзанные морозом ноги женщины. Затем на ее лицо…
