— Присмотрите за Александрой. Отведите в ванную, пусть приведет себя в порядок. Найдите ей что-нибудь из чистой одежды, накормите. Дождитесь моего возвращения, вечером я сам во всем разберусь. Если что, сразу звоните.
Он уже на ходу застегивал пальто, на секунду задержавшись взглядом на оборванке, и выскочил из дома. Шура осталась стоять посреди чужого дома.
— Ну что застыла, горемычная? — ласково проговорила домработница. — Пойдем, пока Лизонька спит. Нам с тобой надо тебя в порядок привести. Ишь, как дрожишь вся!
Гостью отвели в уютную ванную на первом этаже, дали полотенце. Это место показалось девушке раем. Она сидела в настоящей ванне, полной густой ароматной пены. Горячая вода постепенно вымывала из тела застарелую грязь и липкий страх, который преследовал ее постоянно. Она смотрела на свои красные натруженные руки и не верила, что все это происходит с ней.
Через полчаса, переодетая в чистую мягкую одежду, Шура сидела на кухне. Галина Васильевна поставила перед ней тарелку с горячим супом и кружку чая с медом.
— Худющая какая! Ешь давай! Ты сегодня такое дело сделала… Кирилл Борисович, он ведь человек неплохой, просто горе его подкосило. Как жену потерял, так только этой крохой и дышит. А эта сиделка… — она махнула рукой. — Глаза б мои ее не видели: с дипломами пришла, а сердца и ума ни на грош.
Шура ела быстро и все больше молчала. В голове крутились слова хозяина про камеры. Она заметила их кое-где в углах под потолком и чувствовала себя немного неуютно, зная, что за ней могут наблюдать.
— А что с Лизой? — спросила Шура, доедая суп.
— Порок сердца, бедняжка быстро устает. Ей нельзя бегать, прыгать и сильно нервничать, от этого она начинает задыхаться и бледнеть, — вздохнула Галина Васильевна.
Остаток дня Шура провела в комнате у Лизы, когда та проснулась. Они о чем-то болтали, Шура все удивлялась изобилию игрушек, а девочке напротив хотелось больше историй.
— Расскажи что-нибудь про настоящую жизнь, только не из книжки, — просила девочка.
Шура вздохнула, погладив рукой нереально пушистый плед.
— Была у нас на рынке собачонка по прозвищу Телогрейка, маленькая такая, рыжая, ухо одно надорвано. Так, недоразумение на тонких лапках. Она к местной стае прибилась, что у мясных рядов крутилась.
Лиза затаила дыхание, а Шура продолжала, глядя в одну точку, будто сквозь стену:
— Страшно ей там было, стая злая, сильная. Когда им кости кидали, Рыжая даже подойти не смела. Ее сразу большие отгоняли, а то и за лапу могли ухватить или за загривок оттаскать, чтоб место знала. Она и знала. Сидела всегда в сторонке на самом ветру, смотрела, как другие едят, тихо поскуливала. Вроде и в стае, а всегда одна-одинешенька. Никто за нее не заступится, никто не согреет.
— Бедная… А где ее мама? — тихо прошептала Лиза.
— Не знаю, пропала мама, — пожала плечами Шура.
— У меня тоже мамы нет больше, — горько вздохнула Лиза.
Шура посмотрела на богатую девочку пристальнее, несколько иначе, и продолжила:
— Я, когда ее увидела, сердце зашлось. Стала ее потихоньку подкармливать. А бабуля у нас суровая, за лишний кусок хлеба так по рукам отходит — неделю ныть будут. Но я все равно ей приносила. Помню, свистну негромко, а Рыжая уже тут как тут, хвостом виляет, в глаза заглядывает. Мы с ней друг друга понимали без слов, две неприкаянные души.
— И что с ней стало? — Лиза сжала руку девушке…
Обсуждение закрыто.