Второй волчонок лежал неподвижно. Потом грудь поднялась, и опустилась, и снова поднялась. Уже ровнее. Уже без той паузы, которая была там, у ручья. Тамара придвинула стул и села.
О молоке она вспомнила минут через двадцать, когда второй начал возиться и слабо поскуливать, тычась мордой в свитер. Козу продала два года назад, возраст уже не тот, чтобы управляться с козой. Коровьего молока Порфирий приносил по полтора литра каждые два дня: вчерашнее стояло в холодильнике, еще свежее.
Тамара перелила немного в ковш, поставила на маленький огонь. Подождала. Капнула на запястье: теплое, не горячее. Тот же ориентир, что сорок лет назад.
Из чего кормить — это был вопрос. Она обошла кухонные ящики методично, один за другим. Нашла: резиновая спринцовка, аптечная, маленькая. Купила когда-то для промывания, пригодилась.
Набрала молоко. Поднесла к первому. Он потянулся, давился, выплевывал обратно, тянулся снова. Тамара не торопила. Придерживала его одной рукой, другой — спринцовку. Работа была мелкая, терпеливая, пальцы еще не отошли от утренней сырости, но она не обращала внимания.
Второй молоко не взял. Отворачивался, не открывал рта. Тамара смочила палец, поднесла к морде. Маленький розовый язык прошелся по пальцу, осторожно, один раз. Тамара убрала руку и взяла спринцовку.
Когда оба заснули, она налила себе чаю. Он успел остыть, пока она возилась. Тамара выпила его холодным, стоя у окна.
За стеклом хутор лежал в тумане. Цветущая черемуха над ручьем белела пятном в серой дымке. Ведра она так и не забрала.
В прошлую пятницу с той стороны леса слышались выстрелы. Двое, с интервалом. Охотники, она знала, весной разрешено кое-что. Волчица. Это было очевидно без долгих рассуждений. Нора где-то у ручья, сырые низины, место удобное. Кто-то нашел волчат уже после. Не смог убить или не захотел. Не знал, куда деть. Оставил в мешке на дереве и ушел.
Тамара не осуждала. Она хорошо понимала эту логику: уйти легче, чем решать. Большинство людей именно так и делают. Большинство людей — разумные существа.
Она поставила кружку в раковину. Потом остановилась. Она не ушла. Она забрала мешок и понесла его домой, и теперь в коробке у обогревателя сопели двое, которые были живы в том числе потому, что она не прошла мимо. Это была простая мысль, она прошла через голову и исчезла, как проходят простые мысли. Тамара не стала ее разворачивать.
Будильник она поставила на час ночи, потом на четыре, потом на семь. Телефон лежал на тумбочке рядом с кроватью. Она давно не пользовалась будильником, и экран светился непривычно ярко.
В час она встала, прошла на кухню, покормила. Первый орал и требовал так уверенно, как будто это давно было установленным порядком вещей. Второй взял с пальца молоко уже охотнее, чем вечером, уже с некоторым намерением.
Обогреватель гудел в углу. Тамара сидела в темноте, держала спринцовку и слушала. В доме были звуки, которых не было восемь лет. Шорох лапок по картону, сопение, короткое поскуливание, снова шорох. Мелкая, бестолковая, настойчивая жизнь в коробке из-под сапог.
Тамара не думала о том, что это значит. Просто сидела. Просто слушала. Когда оба снова затихли, она убрала спринцовку и поднялась идти обратно в кровать. Уже в дверях остановилась и поняла вдруг, что не перечислила дела на завтра. Ни разу за весь день не перечислила.
Это было странно. Это было так странно, что она простояла в дверях еще секунду, как будто пытаясь вспомнить, где потеряла привычку и давно ли. За окном светало, в конце апреля темнота держится недолго.
Тетрадь нашлась в ящике стола, в клеточку, с зеленой обложкой, купленная когда-то про запас и так и пролежавшая нетронутой. Тамара раскрыла ее на первой странице, взяла ручку и написала сверху: «Кормление». Подчеркнула.
Потом разлиновала страницу на три столбца: время, количество, примечания. Бухгалтерская привычка не умирает, она просто ищет новый объект…
