Share

Он приютил бездомную семью в сарае, не зная, как они изменят его жизнь

Да. Правильно? Не знает. Но пустота внутри стала чуть меньше. И это уже что-то.

Месяц прошел незаметно. Как будто всегда так было. Как будто они всегда жили вместе. Ирина устроилась на работу уборщицей в сельскую школу. Платили мало, но это были свои деньги. Первые за два месяца. Она складывала их в банку, откладывала на будущее, на жилье. Когда-нибудь. Алексей не брал с нее денег — за еду, за свет, за все остальное. Говорил: «Живите. Не думайте об этом». Ирина думала. Каждый день. Чувствовала себя должной, но спорить не смела. Понимала: у него свои причины.

Жизнь вошла в колею. Будничную, тихую. Утром Алексей уходил работать в поле. Ирина провожала детей в школу, потом шла на работу сама. Возвращалась к обеду, готовила, убирала, забирала детей. Вечером Алексей возвращался, мылся, садился за стол. Они ужинали вместе. Сначала молча. Первую неделю вообще ни слова, только «передай соль», «спасибо», «было вкусно». Потом начали говорить понемногу. О погоде, о работе, о детях. Короткие фразы, осторожные. Но уже не тишина.

Алексей начал брать Максима с собой на ферму по субботам. Показывал, как ухаживать за животными, как чинить технику, как работать руками. Мальчик учился быстро. Внимательный, серьезный. Не боялся грязной работы.

— Отец учил? — спросил однажды Алексей, когда Максим ловко завязал веревку на воротах загона.

— Да, — кивнул мальчик. — Папа говорил, что мужчина должен уметь все делать сам. Чтобы не зависеть от других.

— Правильно говорил, — согласился Алексей.

Они работали молча, рядом. Каждый о своем думал.

— Дядя Леш, — позвал Максим через некоторое время. — А можно вопрос?

— Спрашивай, — разрешил Алексей.

— У вас были дети? — спросил мальчик тихо.

Алексей замер. Держал в руках грабли, смотрел вперед.

— Должна была быть дочка, — ответил он после паузы. — Но не получилось.

— Умерла? — уточнил Максим.

— Да, — коротко подтвердил Алексей.

— Как мой папа, — сказал мальчик. — Понимаю.

Они больше не говорили об этом. Продолжили работать. Но что-то изменилось между ними. Стало ближе.

Артем боялся животных. Кур особенно. Когда они кудахтали, бежал к матери, прятался за ее юбку. Однажды вечером Алексей взял его за руку.

— Пойдем, — сказал он. — Покажу кое-что.

Артем испуганно посмотрел на мать. Мать кивнула: «Иди». Алексей привел мальчика к курятнику, открыл дверь. Куры закудахтали. Артем сжался.

— Не бойся, — сказал Алексей спокойно. — Они шумят, но не кусаются. Смотри.

Он протянул руку. Курица подошла, клюнула зерно с ладони. Алексей погладил ее по спинке.

— Видишь? — сказал он. — Обычная птица. Маленькая. Глупая. Но не злая.

Артем смотрел широко открытыми глазами.

— Хочешь попробовать? — предложил Алексей.

Мальчик помотал головой.

— Ладно, — согласился Алексей. — Не сегодня. Потом попробуешь. Когда будешь готов.

Они вышли из курятника. Артем взял Алексея за руку. Маленькие пальцы сжали большие.

— Спасибо, дядя Леш, — прошептал он.

Алексей посмотрел вниз, на доверчивую детскую руку в своей. Что-то сжалось в груди. Тепло. Незнакомо.

— Не за что, — ответил он хрипло.

Через неделю после того случая Артем сам подошел к курятнику. Попросил Алексея дать ему зерно. Покормил кур. Боялся, но сделал. Прибежал к матери сияющий.

— Мама, я покормил кур! — кричал он. — Сам! Они не кусались!

Ирина обняла его, посмотрела на Алексея благодарно. Он стоял в дверях, кивнул, отвернулся быстро.

Вечерами, когда дети ложились спать, Алексей и Ирина оставались на кухне. Пили чай, говорили. Однажды Ирина рассказала о муже.

— Дмитрий был хорошим человеком, — сказала она тихо, глядя в чашку. — Работящим, заботливым. Но очень гордым. Не умел просить помощи. Когда бизнес начал рушиться, взял кредиты. Не сказал мне. Думал, сам справится. А потом… Инфаркт. 35 лет. Врачи сказали — стресс, переработки. Он просто сгорел.

Голос ее дрожал. Ирина вытерла слезу.

— Первый месяц я вообще не понимала, что происходит, — продолжила она. — Как будто во сне. Похороны, коллекторы, выселение. Я просто делала что-то на автомате. А потом поняла: у меня двое детей. Они зависят от меня. Нужно идти. Куда угодно. Но идти.

Она подняла глаза на Алексея.

— И мы пришли сюда, — закончила она. — К вам. Это было… это спасло нас.

Алексей молчал, смотрел на нее. Видел боль в ее глазах. Знакомую. Такую же, как у него.

— Я понимаю, — сказал он наконец. — Потерю. Пустоту. Когда умерла Марина… Я думал, все. Конец. Жизнь закончилась.

Он замолчал. Ирина ждала, не торопила.

— Мы познакомились, когда мне было 26, — продолжил Алексей медленно. — Она работала медсестрой. Такая… светлая. Добрая. Я сразу понял — она. Женились быстро. Были счастливы. Планировали детей. Она забеременела. Мы радовались как дети. Все готовили, покупали. А потом роды. Осложнения. Марина умерла. Дочка тоже. Ей должно было быть имя Вера. Вера в будущее.

Голос сорвался. Алексей замолчал, сжал кулаки на столе.

— Пятнадцать лет я не мог говорить об этом, — признался он. — Закрылся. Решил, что так проще. Но вы… вы вернули меня. Не знаю, как. Но вернули.

Ирина протянула руку, положила на его сжатый кулак. Теплая ладонь на холодной руке.

— Спасибо, что рассказали, — прошептала она.

Алексей посмотрел на ее руку. Не убрал. Сидели так несколько секунд. Потом Ирина отдернула ладонь, смущенно.

— Поздно уже, — сказала она, вставая. — Пойду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной, — ответил Алексей.

Она ушла. Он остался сидеть. Смотрел на свою руку. Там, где лежала ее ладонь, осталось тепло.

На следующий день Ирина готовила борщ. Алексей зашел на кухню, понюхал.

— Марина тоже так готовила, — сказал он негромко. — С капустой и свеклой. Говорила, что это правильный борщ.

Ирина обернулась, посмотрела на него. Он стоял у двери. Лицо спокойное. Но в глазах что-то новое. Не боль. Светлая грусть.

— Надеюсь, вкусно получится, — ответила она тихо.

— Уверен, что да, — кивнул Алексей и вышел.

Ирина смотрела ему вслед. В груди что-то сжалось. Он произнес имя жены при ней. Первый раз. Без надрыва. Спокойно. Это значило что-то. Она не знала, что именно. Но что-то важное.

В субботу Алексей достал из сарая старый велосипед — свой, детский. Ржавый, со спущенными колесами. Принес во двор, начал чинить. Максим подошел, смотрел.

— Это для меня?

Вам также может понравиться