— отозвалась Ирина.
Алексей открыл дверь. Ирина сидела на кровати, дети рядом, одетые. Вещи сложены в старую сумку.
— Я хотел сказать, — начал Алексей. Голос прозвучал хрипло. Откашлялся. — Не уходите завтра.
Ирина вскинула голову, смотрела на него с недоверием.
— Что? — прошептала она.
— Оставайтесь еще, — повторил Алексей. — До конца месяца. Или дольше. Пока не найдете работу, жилье. Пока не встанете на ноги.
— Но… Но вы же сами сказали… — начала Ирина и осеклась.
— Я сказал неправильно, — перебил Алексей. — Валентине тоже. Извините.
Ирина молчала, слезы навернулись на глаза.
— Мы вам мешаем, — сказала она тихо. — Я вижу. Вы избегаете нас. Уходите рано, возвращаетесь поздно. Мы вам неприятны.
— Нет, — возразил Алексей. — Дело не в вас. Дело во мне. Я… я не умею. Понимаете? Не умею жить с людьми. Разучился. Но это не значит, что вы должны уходить.
— Почему? — спросила Ирина, смотрела на него прямо. — Почему вы помогаете нам? Мы чужие вам.
Алексей молчал, искал слова.
— Потому что я знаю, как это, — сказал он наконец. — Терять. Оставаться ни с чем. Я не могу отправить вас в неизвестность. Не могу.
Ирина вытерла слезы, кивнула.
— Спасибо, — прошептала она. — Мы постараемся не мешать. Обещаю.
— Не нужно обещаний, — ответил Алексей. — Просто живите. Нормально. Как дома.
Он вышел, закрыл за собой дверь. Стоял в коридоре, дышал глубоко. Что он наделал? Снова впустил их. Глубже. Ближе. Но другого выбора не было. Не мог он услышать детский плач и ничего не сделать. Алексей поднялся к себе, лег, закрыл глаза. Завтра они не уйдут. Послезавтра тоже. Неделя? Месяц? Больше? Он не знал. И это пугало. Но отпустить их было страшнее.
Утром Алексей спустился на кухню. Ирина стояла у плиты, готовила завтрак. Дети сидели за столом, одетые. Сумка стояла у двери. Алексей остановился на пороге.
— Вы же сказали вчера… — начал он.
— Я передумала, — перебила Ирина, не оборачиваясь. — Мы уходим сегодня. Сейчас позавтракаем и пойдем.
— Почему? — спросил Алексей резко.
Ирина обернулась, посмотрела на него.
— Потому что вы сказали это из жалости, — ответила она тихо, но твердо. — Я не хочу жалости. Я хочу достойно растить детей. А жить здесь, чувствуя себя обузой, я не могу. Простите.
Она поставила на стол тарелки с кашей, налила чай.
— Ешьте, — сказала она детям.
Алексей стоял молча. Хотел возразить, сказать, что это не жалость. Но слова застряли в горле. Может, она права? Может, это и правда жалость? Он сел за стол, завтракал молча. Ирина и дети ели тоже молча. Закончили. Ирина помыла посуду, вытерла руки, взяла сумку.
— Спасибо вам за все, — сказала она, глядя на Алексея. — Вы очень помогли нам. Я не забуду этого.
Максим подошел к Алексею, протянул руку.
— Спасибо, дядя Леша, — сказал он серьезно. — За лекарства. За еду. За то, что не выгнали сразу.
Алексей пожал маленькую руку, кивнул, не доверяя голосу. Артем обнял его за ногу — быстро, коротко — и отошел.
— Пока! — прошептал мальчик.
Они вышли из дома. Алексей смотрел из окна, как они идут по дороге. Ирина несла сумку. Дети шли рядом — маленькие фигурки на пустой дороге. Он стоял у окна долго, смотрел, пока они не скрылись за поворотом. Потом развернулся, вышел на крыльцо, пошел к сараю. Нужно работать. Отвлечься. Забыть.
Алексей чинил забор, вбивал гвозди. Руки делали все сами. Голова была пуста. Нет, не пуста — полна. Он вспоминал Марину. Как они познакомились. Ей было 24, ему 26. Она работала медсестрой в районной больнице. Он привез туда соседа, подорвавшего здоровье. Увидел ее в коридоре — светловолосую, улыбающуюся. Женился через полгода. Быстро, не раздумывая. Были счастливы. Три года счастья. Планировали детей — двоих, а лучше троих. Забеременела на четвертом году брака. Они радовались как дети. Покупали вещи для малышки, выбирали имя, обустраивали комнату. А потом… потом роды. Осложнение. Кровотечение. Врачи не справились. Марина умерла. Дочка тоже, не сделав ни одного вдоха. Алексей похоронил их вместе. Жену и дочь, которую никогда не видел. Вернулся в пустой дом, в комнату, полную детских вещей, игрушек, надежд. Закрыл эту комнату. Не заходил пятнадцать лет. А сегодня утром оттуда вышли чужие дети. Живые. Теплые. Реальные. И ушли.
Алексей опустил молоток, сел на землю, закрыл лицо руками. Почему отпустил? Почему не остановил? Потому что боялся. Боялся привязаться. Боялся снова потерять. Боялся боли. Легче оставаться одному. Легче не чувствовать, не надеяться, не любить. Но оно того стоит? Это безопасность?
Обсуждение закрыто.