— уточнила Ирина.
— Да.
— Он боится, — объяснила Ирина тихо. — Потерять еще кого-то. Отца потерял. Дом. Все. Теперь боится, что и вас потеряет.
— Я тоже боюсь, — признался Алексей.
Ирина подняла глаза, смотрела на него.
— Чего? — спросила она.
— Потерять вас, — ответил он просто. — Всех троих.
Ирина замерла, чашка застыла у губ.
— Алексей…
— Послушайте, — перебил он. — Я хочу рассказать. О Марине. О том, почему я так… такой. Можно?
Ирина кивнула, отставила чашку. Алексей вдохнул глубоко, начал:
— Мы познакомились осенью. Мне было 26. Ей 24. Я привез соседа в больницу. Она работала там медсестрой. Увидел ее в коридоре. И понял сразу — она. Та самая.
Он замолчал, вспоминал. Светлые волосы. Улыбка. Добрая. Такая светлая.
— Я сразу влюбился. Как мальчишка. Стал приезжать в больницу. Придумывал причины. Она смеялась, говорила, что я слишком здоров для больницы. Но тоже улыбалась.
Голос его стал тише.
— Женился через полгода. Быстро, не раздумывая. Были счастливы. Три года чистого счастья. Работали, строили дом, мечтали. О детях. Хотели двоих. Или троих. Марина говорила, что дом без детей — не дом, а просто здание.
Он сжал кулаки на столе.
— Забеременела на четвертом году. Радовались как дети. Покупали вещи, обустраивали комнату. Выбирали имя. Марина хотела назвать дочь Верой. Говорила: «Вера в будущее. Вера в счастье». Красивое имя.
Голос сорвался. Алексей замолчал, боролся с комом в горле.
— А потом роды, — продолжил он глухо. — Осложнения. Кровотечение. Врачи не справились. Марина умерла. Дочка тоже. Вера так и не сделала ни одного вдоха. Я похоронил их вместе. Жену и дочь, которую никогда не видел.
Слезы покатились по его щекам. Он не вытирал.
— Вернулся в пустой дом, — сказал он. — В комнату, полную детских вещей. Закрыл ее. Не заходил пятнадцать лет. Пятнадцать лет я боялся детских голосов. Смеха. Плача. Всего, что напоминало о том, чего лишился. Жил как робот. Работа, еда, сон. Никаких чувств. Никакой боли. Ничего.
Он поднял глаза на Ирину. Она сидела, слезы текли по ее щекам — тихо, беззвучно.
— А потом вы появились, — сказал Алексей. — В моем сарае. Женщина с двумя детьми. И я… я испугался. Но не смог прогнать. Потому что увидел в ваших глазах ту же боль. Ту же пустоту. То же отчаяние. И понял: я не один. Не один на свете так болит.
— Алексей, — прошептала Ирина.
— Пятнадцать лет я боялся детских голосов, — продолжил он. — А теперь боюсь тишины. Боюсь, что вы уйдете. И снова будет пусто. И я не переживу это второй раз.
Ирина не выдержала, закрыла лицо руками, плакала. Первый раз при нем. Навзрыд. Алексей встал, обошел стол, присел рядом, протянул руку, неловко положил на ее плечо.
— Простите, — сказал он. — Не хотел вас расстраивать.
Ирина подняла лицо — мокрое, красное.
— Вы не расстроили, — выдохнула она. — Вы… вы сказали то, что я боялась услышать. Боялась, потому что сама чувствую то же самое.
Алексей замер.
— Я любила Диму, — сказала Ирина, глядя ему в глаза. — Правда любила. Он был хорошим мужем, отцом. Мы были счастливы. Не идеально, но хорошо. А когда он умер… я думала, все. Конец. Жизнь кончилась. Осталось только выживать ради детей.
Она вытерла слезы рукавом.
— Но то, что я чувствую сейчас, — продолжила она тихо, — здесь. С вами. Это… это другое. Не замена. Не забвение. Другое. Новое. И это пугает меня до смерти.
Алексей смотрел на нее, не дышал.
— Два месяца прошло с его смерти, — сказала Ирина. — Два месяца. Я не имею права. Не должна. Но я чувствую. Когда вы рядом, я чувствую себя живой. Не только выживающей. Живой.
Молчание. Такое громкое, что звенело в ушах. Алексей протянул руку, коснулся ее щеки, вытер слезу большим пальцем. Медленно. Осторожно. Ирина замерла, смотрела на него, губы приоткрылись. Их лица были так близко. Сантиметров десять, не больше. Алексей смотрел на ее губы, на мокрые от слез щеки, на глаза, полные того же, что и у него: страха, надежды, желания. Он наклонился. Ближе. Еще ближе. Их губы почти коснулись. Почти.
Алексей резко отстранился, встал, отошел к окну. Дышал тяжело.
— Извините, — сказал он хрипло. — Не должен был. Слишком рано.
Ирина сидела, смотрела на него. В глазах разочарование и понимание.
— Для нас обоих, — согласилась она тихо.
— Да, — кивнул Алексей, не оборачиваясь. — Вы два месяца вдова. Я пятнадцать лет не был близок ни с кем. Мы оба… сломаны. Нужно время. Чтобы залечить раны. Чтобы понять, что это. Правда или просто… отчаяние.
— Понимаю, — прошептала Ирина.
Молчание.
— Но я хочу, чтобы вы знали, — сказал Алексей, поворачиваясь к ней. — То, что я чувствую… это не жалость. Не благотворительность. Это… я не знаю, как назвать. Но это реально. И пугает меня так же, как вас.
Ирина встала, подошла к нему, остановилась в шаге.
— Я тоже хочу, чтобы вы знали, — сказала она. — То, что я сказала про чувства… это правда. Но я не хочу торопиться. Не хочу совершить ошибку. Не хочу, чтобы дети думали, что я забыла отца. Понимаете?
Обсуждение закрыто.