— старик обиженно поджал губы, отпуская рукав. — Так я же не говорю кто, я говорю ситуация похожая. Это совсем другое дело.
Оксана, стоявшая позади с Назаром на руках, впервые за две недели слабо, вымученно улыбнулась. Уголками губ, почти незаметно, но Дмитрий это уловил. И эта тень улыбки стоила всех нервов, потраченных на болтовню с Остапом.
Номер оказался тесным, но безупречно чистым. Две кровати, тумбочка с настольной лампой, окно с тюлем, слегка пожелтевшим от времени. Дмитрий запер дверь на оба оборота, плотно задернул шторы и усадил Оксану на кровать.
— Теперь рассказывай. Всё. С самого начала.
И она рассказала. Сбивчиво, иногда делая паузы, чтобы покормить Назара смесью, которую Дмитрий заказал курьером. Рассказала, как Андрей менялся сразу после свадьбы. На людях он оставался образцовым супругом, дома превращался в тирана, требующего отчета за каждый шаг, за каждую потраченную гривну. Как Лариса Петровна, бывший завуч с повадками тюремного надзирателя, приходила без звонка, рылась в шкафах под предлогом уборки, называла Оксану избалованной белоручкой и внушала, что отец делает ее инфантильной.
— «Твой папаша, конечно, механик с деньгами, но что он смыслит в семейных ценностях?» — цитировала она. — Андрей запретил мне звонить тебе. Говорил, что ты разрушаешь нашу семью. Потом отобрал телефон, якобы для защиты от мошенников. Каждый раз, когда я просила позвонить, он говорил, что я переутомилась, что мне нужно поспать, что ребенок важнее капризов.
Дмитрий слушал, и ярость поднималась в нем медленно, тяжелой волной. Он видел схему: классическую, циничную. Изолировать жертву, отрезать пути к отступлению, сделать полностью зависимой. А потом финансовый контроль и документы, которые Вадим подсунул измотанной после родов Оксане: быстрая речь, сложные термины, «просто формальности», «черкни вот здесь».
— Когда я попыталась уйти, — голос дочери предательски дрогнул, — Андрей вырвал у меня сумку. Вадим толкнул, я упала. Они сказали: «Вали, если хочешь, но Назар останется». Лариса Петровна хвасталась связями. Ее бывшие ученики повсюду: в полиции, в опеке, в судах.
Стук в дверь раздался так неожиданно, что Оксана вздрогнула и прижала сына к себе. Мужской голос, притворно вежливый, с едва скрытой угрозой:
— Эй, хозяева! Открывайте, переговорим по-хорошему. Меня Николай зовут. Я от Андрея Алексеевича.
Дмитрий жестом показал Оксане молчать, подошел к двери и приоткрыл ее ровно настолько, чтобы перекрыть обзор внутрь. На пороге стоял детина лет тридцати пяти: стрижка под ноль, спортивный костюм, натянутая улыбка, не затрагивающая глаз.
— Чего надо?…
— Дмитрий Иванович?
— Допустим.
Николай попытался заглянуть через его плечо.
— Слушайте, давайте без цирка. Андрей Алексеевич волнуется, ребенок все-таки. Он может заявление накатать, что супруга похитила наследника.
— Ты сейчас исчезнешь, — Дмитрий говорил тихо, но с такой интонацией, что улыбка на лице Николая чуть померкла. — Или я первым напишу заявление. О преследовании, о шантаже. О том, как твой Андрей Алексеевич выгнал жену с младенцем на улицу. Думаешь, его связи круче моих? Рискнем проверить.
Николай помолчал, оценивающе сканируя Дмитрия взглядом, потом равнодушно пожал плечами.
— Как знаете. Но мы еще не закончили.
Он ушел, шагая вразвалку, и Дмитрий закрыл дверь, чувствуя, как бешено колотится сердце. Вот тебе и давление. Вот тебе и наказ врача избегать стрессов.
Спустя час пришло SMS с незнакомого номера. Дмитрий перечитал его дважды, сомневаясь в реальности происходящего.
«Дмитрий Иванович, это Николай. Не удаляйте. Я работаю на Гончаренко уже три года, и они мне должны 100 тысяч гривен за услуги. Кинули, как пацана. Если хотите знать их планы, я могу слить инфу. Встретимся завтра у памятника Шевченко в девять утра. Приходите один».
Он показал сообщение дочери. Оксана смотрела на экран расширенными глазами, и в ее взгляде читался шок человека, у которого рушится привычная картина мира.
— Николай… — прошептала она. — Но он… он всегда был предан им, как цепной пес.
Дмитрий перечитал сообщение еще раз, взвешивая риски. Ловушка? Вполне вероятно. Но 100 тысяч — это 100 тысяч. Обиженный наемник опаснее любого врага.
— Враг моего врага, — произнес он вслух, и фраза повисла в душном воздухе номера. — Особенно, если этого врага кинули на деньги.
Утро выдалось пасмурным, с тяжелой городской хмарью, когда небо словно давит на плечи. Дмитрий приехал к памятнику Тарасу Шевченко за 15 минут до встречи, оставил машину в переулке и наблюдал, как Николай нервно курит у гранитного постамента, озираясь по сторонам с видом человека, неуверенного в своем решении.
— Пришли всё-таки, — Николай затушил сигарету о подошву кроссовка и спрятал окурок в карман. Привычка человека, который не оставляет следов. — Думал, струсите.
— Я в 90-х не трусил, — Дмитрий остановился в паре шагов, изучая собеседника. — С чего бы сейчас начинать?
Обсуждение закрыто.