— Оксана, немедленно в машину!
Сзади начали нетерпеливо сигналить. Кто-то спешил, кто-то опаздывал. Кто-то, для кого эта драма была лишь досадной помехой на пути домой. Дмитрий даже не обернулся. Он смотрел на заострившиеся скулы дочери, на ее потрескавшиеся до крови губы, на маленького Назара в переноске. Внук лежал с безвольно опущенной головкой, его щечки пылали от жары.
Оксана села на заднее сиденье, судорожно прижимая сына к груди, всё еще сжимая в кулаке горсть мелочи. Монеты, копейки — чья-то случайная подачка. Дмитрий поднял стекло, отсекая городской шум и чужие гудки, выкрутил климат-контроль на максимум и плавно тронулся с места.
— Где квартира? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал твердо, хотя связки предательски дрожали. — Где твой «Кроссовер»? Где деньги, которые я переводил тебе на карту?
Оксана молчала, глядя в тонированное окно, и Дмитрий видел в зеркале заднего вида, как по ее щеке катится одинокая слеза. Медленно, тяжело, словно у нее не осталось сил даже на полноценную истерику.
— Андрей забрал, — наконец выдавила она из себя. — И Лариса Петровна. Они всё отобрали. Машину, жилье, накопления. Выгнали нас с Назаром. Сказали, если посмею сопротивляться, отнимут ребенка через суд.
— Как выгнали? Квартира же на тебя оформлена по документам…
— Была, — она с трудом сглотнула. — Вадим, брат Андрея, он же в центре админуслуг работает, регистратором. Подсунул мне стопку бумаг через неделю после выписки из роддома. Убеждал, что это для прописки Назара, простая формальность. Я еле на ногах держалась от усталости, папа, ребенок плакал сутками, я не вчитывалась… А потом выяснилось, что недвижимость уже не моя. Дарственная на Андрея. Я такого не подписывала осознанно, папа, клянусь. Там стояла моя подпись, но я не помню, как ее ставила.
Дмитрий резко свернул на тихую улочку, прижался к бордюру и развернулся к дочери всем корпусом. Оксана сидела, сгорбившись, прикрывая собой сына, и выглядела так, будто ожидает удара. Не физического, но того самого хлесткого «я же тебя предупреждал», которое ранит больнее пощечины.
— Сколько ты так существуешь?
— Две недели. В районе моста, где теплотрасса. Там соцработница одна, Леся ее зовут, она подсказала место, где относительно безопасно.
— Две недели… — повторил он, и в этих словах сконцентрировалась вся его боль. Четырнадцать ночей под открытым небом, четырнадцать дней с протянутой рукой. Его внук в переноске, посреди летнего пекла, среди равнодушной толпы.
— Папа, я боялась к тебе идти. Думала, они следят за тобой. Андрей хвастался, что у него везде свои люди.
— Не плачь.
Дмитрий накрыл ее грязную ладонь своей рукой, ощущая под пальцами хрупкие косточки запястья.
— Перестань плакать. Я знаю, что делать с твоим мужем и его мамашей.
Он набрал номер по памяти. Старый контакт, еще с девяностых, из тех, которые не заносят в телефонные книги под настоящими именами. Трубку сняли после третьего гудка.
— Остап Григорьевич. Это Бондаренко. Мне нужен номер в дальнем корпусе. Тихо, без лишних вопросов.
На том конце понимающе хмыкнули.
— Дмитрий, ты же знаешь, для тебя хоть люкс. Через сколько подъедешь?
— Минут через сорок.
Придорожный мотель на трассе Е-40 выглядел так, будто застрял где-то между советской эпохой и попыткой сделать «евроремонт». Выгоревшая вывеска «Затишок», дешевые пластиковые стулья на веранде, запах солярки и жареного лука из кафе по соседству. Остап Григорьевич Коваленко встретил их у служебного входа. Крепкий старик лет семидесяти, с прищуром человека, который повидал в этой жизни всё, и рукопожатием, от которого хрустели суставы.
— Двадцать седьмой номер, — он протянул ключ с массивным деревянным брелоком. — Там спокойно, окна во двор выходят. Если что понадобится, стучи, я на месте.
— Остап, — Дмитрий понизил голос до шепота. — Нас здесь нет. Понимаешь? Никто не заезжал, никого не видел.
Старик торжественно приложил руку к сердцу, прикрыв глаза с наигранной серьезностью.
— Могила, Дима, ты меня знаешь, нем как рыба.
Дмитрий кивнул и направился к номеру, но Остап придержал его за локоть. Глаза старика загорелись, как бывало перед длинной байкой.
— Кстати, напомнило мне это восемьдесят девятый. Я тогда тоже одного деятеля прятал от… Ну ты понимаешь кого. Так вот, история была — обхохочешься. Приехал он ночью, весь в…
— Остап! — Дмитрий умоляюще вскинул руки.
— Могила, помнишь?
Обсуждение закрыто.