Когда Светлану выводили из гостиной, из гостевой спальни вышел молодой оперативник с целлофановым пакетом в руках. Он тихо подозвал своего начальника, и я проследовал за ними по коридору. В комнате царил идеальный порядок, но на аккуратно заправленной кровати лежала объемная дорожная сумка из темной кожи.
От нее исходил тонкий, едва уловимый запах лавандовых парфюмов, которыми всегда пользовалась невестка. Архипов надел резиновые перчатки, расстегнул молнию и методично выложил содержимое на покрывало. Внутри находились заграничный паспорт Светланы, внушительная пачка наличных денег в банковской упаковке и железнодорожный билет.
Следователь взял распечатку двумя пальцами, поднес к свету настольной лампы и внимательно вчитался в мелкий шрифт. Билет на ночной скорый поезд был куплен заранее, и он был всего один. Светлана планировала уехать одна, бросив Марину на растерзание правосудия.
Человеческая душа способна настолько почернеть от алчности, чтобы хладнокровно принести в жертву собственное дитя ради спасения свободы. Эта женщина, поняв, что кольцо вокруг нее неумолимо сжимается, спокойно собрала вещи и приготовилась исчезнуть под покровом ночи. Родная мать использовала своего ребенка как живой щит, чтобы выиграть для себя лишние сутки форы.
Марина все это время находилась на кухне, сжавшись в комок за обеденным столом. Ее модный телефон, который обычно служил ей надежной стеной от внешнего мира, сейчас лежал экраном вниз на цветастой клеенке. Девочка выглядела потерянной и невероятно маленькой.
Следователь Архипов подошел к столу, положил злополучный железнодорожный билет прямо перед ней и заговорил спокойным, лишенным всякого давления тоном. Он сообщил, что ее мать собиралась уехать этой ночью одна, а сумка с документами и деньгами была спрятана под кроватью. Марина медленно опустила глаза на кусок бумаги.
В тишине кухни было слышно, как гудит старый холодильник. Я стоял в дверях и физически ощущал, как в эти долгие секунды внутри ребенка с оглушительным хрустом рушится весь мир. Ее новообретенный отец втянул ее в грязное преступление, а мать хладнокровно спланировала побег.
Обе опоры, на которых держится жизнь любого подростка, оказались гнилыми. Девушка подняла голову, посмотрела на следователя покрасневшими глазами и едва слышно попросила дать ей бумагу и ручку. Оперативник мгновенно достал из планшета стопку чистых листов.
В следующие два часа время словно замедлило свой бег. Дом погрузился в тишину, прерываемую лишь сухим ритмичным скрипом шариковой ручки по шершавой поверхности бумаги. Марина писала свои показания детально и предельно полно.
Она фиксировала все, что знала, включая уроки Антона по переоформлению документов и просьбы Светланы подсыпать снотворное в чай Евгению. Строчка за строчкой девочка выписывала себе условный срок, подписывая официальную сделку со следствием. Слушая этот непрерывный скрип, я думал о том, как легко взрослые ломают детские судьбы.
Когда последняя страница была заполнена и подписана, Марине разрешили собрать немного личных вещей. Полицейский конвой мягко, но настойчиво попросил ее проследовать к выходу. Девушка накинула тонкую куртку и побрела по коридору, сутуля плечи.
Я сделал шаг вперед, перегородив ей путь у старой дубовой вешалки. Посмотрев на ее бледное, заплаканное лицо, я тихо, но очень твердо сказал, что Евгений ее искренне любил. Я добавил, что он гордился ее успехами и сделал бы для нее абсолютно все.
Марина вздрогнула, словно от физического удара. Она не подняла глаз и не произнесла ни единого звука в ответ. Но я заметил, как ее тонкие пальцы, судорожно сжимающие край куртки, мелко и жалко задрожали…
