Внутри царил настоящий первобытный погром. Антон, небрежно скинув свой дорогой пиджак на грязный пол, остервенело переворачивал ящики столярного верстака. Старые инструменты с громким звоном летели на холодный бетон.
Незваный гость лихорадочно искал тот самый герметичный пластиковый контейнер с аптечными флаконами и лабораторным журналом Светланы. Преступник искал единственную прямую улику, способную гарантированно запереть их всех в тюремной камере. Заметив мое нечеткое отражение в темном стекле окна, мужчина резко обернулся.
Его ухоженное лицо мгновенно исказила гримаса неподдельной, загнанной в угол звериной злобы. Шагнув в мою сторону, он злобно потребовал сказать, где флаконы. Я неподвижно стоял в дверном проеме, чувствуя промозглый вечерний ветер на затылке.
Животного страха совершенно не было. На его месте пульсировало кристально чистое понимание того, что стальной капкан наконец-то захлопнулся намертво. Я не стал тратить слова на ответную ругань или угрозы.
Вместо этого я медленно поднял правую руку и указательным пальцем молча показал на старые настенные часы над верстаком. Мой голос прозвучал невероятно спокойно и пугающе ровно. Я сообщил Антону, что он уже плотно в кадре с того самого момента, как незаконно переступил этот порог.
Преступник нервно вскинул голову вверх. Там, в спасительном полумраке, тускло, но безошибочно мерцал крошечный красный индикатор непрерывно работающей видеокамеры. Зрачки мужчины моментально расширились от внезапного, парализующего осознания тотальной катастрофы.
Он метнулся к выходу, отчаянно надеясь проскочить мимо меня во тьму двора, но время вышло окончательно. На улице уже пронзительно визжали тормоза оперативных автомобилей, а тяжелые форменные ботинки бойцов группы захвата гулко стучали по деревянным доскам моего крыльца. За спиной раздался знакомый, властный и жесткий голос следователя Архипова, отдающего приказ о задержании.
Выведя сломленного, внезапно постаревшего Антона из мастерской, бойцы группы захвата усадили его в патрульную машину. Серебряный перстень на его правой руке тускло блеснул в свете уличного фонаря в последний раз, прежде чем дверь с решеткой захлопнулась с глухим лязгом. Мы со следователем Архиповым медленно вошли в ярко освещенную прихожую.
Дом, который я строил как надежную крепость для своей семьи, в эти минуты окончательно превратился в место преступления. В просторной гостиной на кожаном диване сидела Светлана. По бокам от нее безмолвными изваяниями застыли двое крепких сотрудников в форме.
Невестка не кричала, не ломала руки в истерике и не пыталась защищаться, как это часто делают пойманные с поличным преступники. Женщина сидела неестественно прямо, сложив руки на коленях, и просто смотрела на меня. Выражение ее лица было мне до боли знакомо.
Именно так смотрят матерые подсудимые в зале суда, когда обвинительный приговор уже зачитан судьей. Светлана подняла на меня тяжелый, немигающий взгляд, медленно поправила край светлой кофты и тихо произнесла, что я должен был просто подписать бумаги. Она добавила, что так было бы проще для всех.
Я смотрел на эту ухоженную, аккуратную женщину, которая долгими месяцами методично травила моего единственного ребенка, и поражался тому, как легко зло умеет притворяться домашним уютом. В ней не было ни капли раскаяния, только сожаление о сорвавшемся выгодном плане. Сделав глубокий вдох, чтобы унять дрожь в голосе, я глухо спросил, для кого именно было бы проще.
Она даже не моргнула в ответ, словно мой вопрос прозвучал на совершенно незнакомом ей иностранном языке. В этот момент я отчетливо понял, что передо мной сидит пустая, выгоревшая изнутри оболочка, движимая исключительно инстинктом наживы. Следователь Архипов коротким жестом приказал увести задержанную…
