— голос Лизы срывался на шепот. — Пожалуйста. Посмотри сама. Возьми фонарик. Посмотри, пока он не спрятался обратно. Увидишь. Только увидь.
В ее глазах была не детская просьба. Это была мольба. Последняя надежда. И в этой надежде было столько отчаяния, что у медсестры екнуло сердце. Шаги в коридоре затихли. Охранник, видимо, остановился у окна. Медсестра посмотрела на дрожащую руку девочки. Потом на бледное лицо Артема. Потом на маленький фонарик, который всё еще сжимала Лиза. Вся ее жизнь, ее карьера, ее разум кричали одно: позови врача, соблюдай правила. Но что-то другое, глубже, тише, смотрело в глаза этому восьмилетнему ребенку, который потерял отца и сейчас пытался спасти чужого мальчика. И это что-то прошептало: «А если она права? А если сейчас позвать, они потратят время на споры? А если они опять не увидят?»
Медсестра глубоко вдохнула. Ее лицо было пепельно-серым.
— Дай, — тихо сказала она, и ее голос почти не дрожал.
Она взяла фонарик из рук Лизы. Ее пальцы были холодными, но твердыми. Она шагнула к кровати. Лиза замерла позади, сжимая кулачки у груди, словно молясь. Медсестра осторожно, уже профессиональным движением, наклонила голову Артема. Она включила фонарик. Луч света снова проник в темноту его рта.
Лиза видела, как напряглась спина медсестры. Как она задержала дыхание. Как ее глаза широко открылись, вбирая в себя невероятное, невозможное зрелище. Прошло пять секунд. Десять. Медсестра не двигалась. Она просто смотрела. Потом она медленно выключила фонарик. Отстранилась. Поставила фонарик на тумбочку. Она обернулась к Лизе. Ее лицо было не просто испуганным. Оно было другим. Твердым. Решительным. В нем была та самая страшная ясность, которая приходит, когда сомнения кончаются.
— Сиди здесь, — тихо, но очень четко сказала она Лизе. — Не подходи к нему. Сейчас.
Она быстрыми шагами направилась не к телефону, чтобы звать главного врача. Она направилась к стерильному шкафу с инструментами у стены. Ее руки, уже не дрожа, выбрали длинный, тонкий хирургический пинцет с зазубренными кончиками и прозрачную пластиковую емкость с плотной крышкой. Она вернулась к кровати. Поставила емкость рядом.
— Артем, — сказала она громко и четко, хотя он и не слышал. — Сейчас будет немного неприятно. Держись.
И она снова взяла фонарик. И снова направила луч. Лиза, забыв про все запреты, сделала шаг вперед. Она видела, как блеснули стальные бранши пинцета в свете фонарика. Видела, как они осторожно, но уверенно вошли в открытый рот мальчика. Медсестра замерла в сложной, напряженной позе. Все ее существо было сосредоточено на кончиках инструмента. На том, что она видела внутри.
И вдруг Артем зашевелился. Его тело дернулось. Из его горла вырвался приглушенный, булькающий звук. Медсестра ахнула сквозь стиснутые зубы и сделала резкое, точное движение рукой на себя.
И вытащила это.
Оно было длинным, черным, влажным и живым. Оно извивалось на конце пинцета, обвивая стальные бранши тонким сегментированным телом. Оно не было похоже ни на червя, ни на змею. Оно было похоже на кошмар. На огромную, отвратительную гусеницу или на многоножку. Ее маленькие ножки судорожно шевелились в воздухе. Лиза вскрикнула и отшатнулась, наткнувшись на стену. У нее перехватило дыхание. Видеть это наяву было в тысячу раз страшнее, чем просто знать.
Медсестра, бледная как смерть, с отвращением и ужасом в глазах быстрым движением бросила извивающееся существо в прозрачную емкость и захлопнула крышку. Оно упало на дно, свернулось, потом снова поползло по гладкому пластику, пытаясь найти выход. В палате повисла тишина, нарушаемая только тихим шуршанием ножек по пластику и тяжелым, прерывистым дыханием медсестры. Она смотрела на банку, будто не веря своим глазам.
Потом медленно перевела взгляд на Артема. И тут произошло чудо. Артем на кровати глубоко, с присвистом вдохнул. Такой глубокий вдох, будто он не дышал годами. Его грудная клетка поднялась высоко. Потом он выдохнул, и на его лице всего на секунду разгладилась складка боли. Он не проснулся. Но его сон сразу стал другим. Не темной бездной, а просто сном. Глубоким, но естественным.
Медсестра, не выпуская из рук банку с тварью, подошла к мониторам. Она смотрела на прыгающие цифры. Частота дыхания выровнялась. Сатурация, уровень кислорода в крови, начала медленно, но неуклонно ползти вверх. С восемьдесят восемь. Восемьдесят девять. Девяносто.
Она обернулась к Лизе. Девочка стояла, прижавшись к стене, и смотрела на банку. В ее глазах не было триумфа. Не было «я же говорила». Там был ужас. И огромная, всепоглощающая грусть. Потому что эта штука забрала ее папу. А она не смогла его спасти. И эта мысль, видимо, была написана у нее на лице.
— Лиза…
Обсуждение закрыто.