Я почувствовала такую усталость, что даже объяснять не захотелось.
— Верь во что хочешь.
Инга тут же снова всхлипнула.
— Андрей, я просто попросила Марину дать мне ещё немного времени. А она сказала, что я должна уйти.
— Марина, ну нельзя же так, — раздражённо сказал он.
Я подняла голову.
— Нельзя как? Спроси свою сестру, что она сказала мне секунду назад.
Инга заплакала громче.
— Я всё поняла. Никто в этом доме меня не выносит.
Эта фраза стала уже почти привычной. Она повторяла её всякий раз, когда разговор приближался к правде. И Андрей снова встал рядом с ней так, будто инстинктивно закрывал от меня.
В этот момент я окончательно почувствовала: он не видит во мне человека, которого нужно защитить. Он видит во мне проблему, которую нужно успокоить.
Я посмотрела на мужа ровно.
— Если ты так хочешь заботиться о сестре, заботься. Но с этого момента я больше не буду нести твою слабость на своих плечах.
Он нахмурился.
— Что это значит?
— Это значит, что я больше не буду платить своим покоем, своим домом и спокойствием нашего сына за то, что ты не умеешь сказать «нет».
Воздух в комнате стал тяжёлым.
Сева стоял у двери с книжкой в руках. Бледный, испуганный. Я подошла к нему, взяла на руки. Он сразу уткнулся лицом мне в плечо.
В этот момент все варианты стали ясными. Я могла продолжать терпеть, чтобы какое-то время сохранять видимость семьи. Но ценой этого был бы мой сын, растущий среди слёз, манипуляций, чужих претензий и матери, которая теряет достоинство.
Я больше не хотела такой цены.
Перед тем как закрыть дверь, я сказала:
— Через три дня, если Инга всё ещё будет здесь, я решу всё по-своему.
За дверью Андрей позвал меня резким голосом. Инга заплакала ещё громче, будто я совершила страшную жестокость.
Но на этот раз я не обернулась.
После моего заявления квартира словно погрузилась в странную тишину. Не в мирную, не в спокойную, а в ту, что бывает перед грозой. Все понимают, что воздух уже наэлектризован, но никто не знает, куда ударит молния.
В первый день Инга почти не выходила из комнаты. То говорила по телефону, то жаловалась, что невестка выгоняет её с детьми, то обвиняла Андрея, что он плохо её защищает, то вздыхала, будто весь мир настроен против неё. Я слышала это, но уже не вздрагивала.
Я работала, занималась Севой, следила, чтобы он ел, спал и не оставался один в этом доме дольше необходимого. Главное отличие было в том, что я перестала чувствовать себя ответственной за чувства всех вокруг.
Андрей становился всё холоднее. Он не устраивал громких ссор, но и доброго слова от него я не слышала. Утром он прощался только с сыном. Вечером либо сидел в комнате Инги, либо долго стоял на балконе. Иногда от него тянуло табаком — запахом, который я всегда ненавидела и который раньше он никогда не приносил в спальню. Теперь ему, кажется, было всё равно, что мне неприятно.
На второй вечер, когда Сева уже спал, в дверь постучали. Я открыла. Андрей стоял на пороге с усталым, почти серым лицом.
— Мы можем поговорить?
Я вышла в гостиную. Свет был приглушённый, и от этого всё казалось ещё тяжелее. Андрей сел напротив меня. Некоторое время молчал, потом спросил:
— Ты правда хочешь довести всё до этого?
— До чего? — спокойно спросила я.
— До записей, угроз, ультиматумов. До того, чтобы загнать всю семью в угол.
Я слушала его и чувствовала уже не злость, а грустную жалость. Даже теперь виноватой в хаосе он считал меня.
— Ты хоть раз подумал, почему мне пришлось так поступить? — спросила я.
Он молчал.
— Сколько раз я говорила спокойно? Сколько раз просила? Сколько раз предупреждала? Сколько раз терпела? И каждый раз ты хотел только одного — чтобы я снова промолчала.
Он опустил голову и начал теребить край скатерти.
— Я просто хотел сохранить семью.
Я посмотрела на него и почувствовала жалость к нашему браку.
— Что именно ты хотел сохранить? Жену и сына? Или образ хорошего человека, который никого не обижает?
Он резко поднял голову.
Я продолжила:
