— переспросила она зловещим шепотом.
— Я сказала правду. Ремонт делала я. На свои деньги.
Свекровь с грохотом опустила рюмку на стол. Водка выплеснулась на скатерть.
— Ты посмотри на нее! — взвизгнула она. — Сидит нагло и при гостях мужа позорит! Хамка! Ты хочешь сказать, мой сын — альфонс, что он ни на что не годен?
— Я хочу сказать, что не надо приписывать ему чужие заслуги, — спокойно ответила Марина. — Олег хороший человек, но ремонт делала я.
— Зачем врать?!
— Врать? Я вру?! — Галина Петровна схватилась за сердце. — Олежа, ты слышишь? Она мать твою лгуньей назвала! При всех!
Олег вскочил, опрокинув стул. Лицо его пошло красными пятнами.
— Марина! Замолчи немедленно! Ты что творишь?
— Я просто уточнила факты, Олег.
— Факты?! — заорал он. — Ты специально меня унижаешь? Мама просто гордится мной! Какая разница, кто платил? Мы семья! А ты вечно одеяло на себя тянешь!
— Я платила! Я купила!
— Да кому ты нужна со своими деньгами, если ты человека не уважаешь? Извинись перед матерью! Сейчас же!
— За что? За правду?
— За то, что испортила праздник! За то, что хамишь! За то, что ты неблагодарная!
Гости зашушукались: «Ну и жена…», «Бедный парень…», «Ведьма натуральная…».
Марина смотрела на мужа и не узнавала его. Этот истеричный, брызжущий слюной мужчина был ей чужим. Он был готов втоптать ее в грязь, лишь бы не расстроить мамочку и не потерять лицо перед кучкой полупьяных родственников.
— Я не буду извиняться, — твердо сказала она.
Галина Петровна вдруг резко сменила тактику. Она картинно обмякла на стуле, закатив глаза.
— Ой, сердце! Ой, плохо мне! Валидол! Витя! Где моя сумка? Довела! Змея подколодная довела мать до приступа!
Вокруг свекрови тут же началась суета. Тетя Люба закудахтала, поднося стакан воды. Светочка начала махать на именинницу салфеткой. Олег бросился к матери, держа ее за руку.
— Мамочка! Дыши! Мамочка, не умирай! Мы сейчас скорую вызовем! — Он обернулся к Марине, и в его глазах была чистая ненависть. — Если с ней что-то случится, я тебя убью! Пошла вон отсюда! Выйди из комнаты, чтобы она тебя не видела!
Марина встала. Ей было противно смотреть на этот дешевый спектакль. Она прекрасно знала, что у Галины Петровны давление как у космонавта, а приступы случаются ровно в те моменты, когда нужно манипулировать сыном.
— Хорошо, я выйду, — сказала она. — Но запомни этот момент, Олег. Ты только что выбрал сторону.
Она вышла из зала под неодобрительный гул гостей. В спину ей прилетело чье-то: «Вот стерва, чуть мать в могилу не свела».
Марина прошла на кухню. Там было пусто и тихо, только гудел старый холодильник. Она подошла к окну, уперлась лбом в холодное стекло. На улице начал накрапывать дождь. Ей нужно было уехать. Прямо сейчас. Но сумка с ключами от квартиры и деньгами осталась в зале, на спинке стула. Возвращаться туда сейчас было невозможно.
Дверь кухни скрипнула. Марина обернулась. На пороге стояла Галина Петровна. Живая, здоровая, без малейших признаков сердечного приступа. Румянец на щеках, глаза горят злым огнем.
— Что, думала, я умру? — ухмыльнулась свекровь, подходя ближе. — Не дождешься, милочка. Я таких, как ты, на завтрак ем.
— Вам полегчало? — сухо спросила Марина. — Чудесное исцеление?
— Не умничай. Послушай меня внимательно, девочка. Ты в этом доме — никто. И в жизни Олега ты — никто. Кошелек на ножках. Думаешь, он тебя любит? Он тебя терпит, потому что удобно. Квартирка, машина, денежки капают. А любит он меня. И слушать будет меня.
Галина Петровна подошла вплотную, обдавая Марину запахом перегара и лука.
— Ты сейчас посидишь тут. Подумаешь над своим поведением. А потом выйдешь к гостям, встанешь на колени и попросишь прощения. У меня и у Олега. Скажешь, что была неправа, что бес попутал. Поплачешь для убедительности. Люди у нас добрые, простят дуру.
— Вы бредите? — Марина отшатнулась. — Я никогда не встану перед вами на колени.
— Встанешь! — прошипела свекровь. — Куда ты денешься? Ключи от машины у Олега. До города пешком не дойдешь: дождь, темно. А такси сюда не едет, связь плохая. Так что выбор у тебя небольшой. Или позориться перед всеми, или ночевать на улице под забором.
Она развернулась и пошла к двери, но остановилась на пороге.
— И да, салат в тарталетки разложи и нарезку обнови. Отрабатывай свой хлеб, раз уж приперлась.
Она вышла, громко хлопнув дверью. Марина осталась стоять посреди кухни, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Свекровь была права в одном — она была в ловушке. Но Галина Петровна ошиблась в главном. Она думала, что загнала в угол перепуганную овечку. Но в углу оказалась волчица, которой больше нечего терять.
Марина подошла к столу, где стояли пустые тарталетки. Рядом лежала ложка.
«Разложить салат? — прошептала она. — Хорошо. Я разложу».
В ее голове начал созревать план. Холодный, злой и беспощадный. Время дипломатии закончилось. Началось время возмездия.
Марина стояла перед горой тарталеток, механически наполняя их салатом. Ее руки двигались четко, но мысли были далеко. Она прокручивала в голове слова свекрови. «Кошелек на ножках». «Терпит, потому что удобно». Это была правда. Горькая, уродливая правда, которую она годами отказывалась замечать, прячась за иллюзией семьи.
Из гостиной доносились взрывы хохота, звон посуды и пьяные голоса. Там шел праздник жизни, на котором ей отвели роль бесправной прислуги и козла отпущения. Дверь кухни снова распахнулась. На этот раз вошла тетя Люба, неся гору грязных тарелок. Она свалила их в раковину с таким грохотом, словно хотела разбить.
— Чего копаешься? — рявкнула она. — Гости горячее ждут. Галя сказала, гуся пора резать. Давай шевелись. Встала тут! Посуду помой быстро, чистых тарелок не осталось.
— Я не посудомойка, — тихо ответила Марина, не оборачиваясь.
— Чего?! — Тетя Люба уперла руки в бока. — Ты, девка, не борзей. Тебя пустили за стол, накормили, напоили, а ты нос воротишь. В чужом доме свои порядки не устанавливают. Сказано мыть — значит, мой. Или хочешь, чтобы я Олегу сказала, что ты опять ленишься? Он и так на взводе.
— Пусть говорит, что хочет.
— Ой, какие мы гордые! — Тетка подошла ближе, толкнув Марину бедром, оттесняя от стола. — Подвинься, бестолочь. Ни украсть, ни покараулить. Галя права, надо было Олегу на Светочке жениться, та бы уже все перемыла и спасибо сказала. А ты… Пустоцвет. Ни детей, ни уюта. Только гонор один.
Она схватила блюдо с гусем.
— Сама порежу, от тебя толку нет. Стой тут и мой посуду, пока не перемыла все! И чтоб блестело!
Тетя Люба унесла гуся, оставив Марину наедине с горой жирных тарелок. В раковине плавали объедки, вода была мутной. Это было унизительно до дрожи. Ее, начальника отдела логистики, женщину, управляющую десятками людей и миллионными контрактами, заставляли мыть чужие объедки, как провинившуюся школьницу.
Марина подошла к раковине, включила воду. Она не собиралась мыть посуду. Она просто хотела смыть с рук липкое ощущение грязи, которое, казалось, пропитало весь этот дом. В этот момент она услышала голос Олега из коридора. Он разговаривал с кем-то по телефону, видимо, вышел покурить или просто проветриться. Дверь на кухню была приоткрыта, и Марина замерла, прислушиваясь.
— Да, Леха, нормально все, гуляем, — голос мужа был заплетающимся, пьяным. — Да, жена тут. Устроила истерику, как обычно. Бабы, что с них взять? Слушай, насчет долга… Я же сказал, отдам. Сейчас вот с материными подарками разберемся. Ну да, там деньгами надарили, нормально. И Маринку еще потрясу, у нее заначка есть. Никуда она не денется. Да она дура влюбленная, поорет и простит. Я ей сказку про любовь расскажу, цветочки куплю. Она и растает. Квартира? Да куда она меня выгонит, я там прописан. Ну, почти прописан, неважно. Короче, не парься, бабки будут на следующей неделе.
Марина медленно закрыла кран. Шум воды стих, и последние слова мужа прозвучали в тишине, как выстрел. «Маринку потрясу». «Дура влюбленная». «Бабки будут». Вот и все. Последний пазл сложился. Он не просто маменькин сынок. Он циничный, расчетливый паразит, который обсуждает с дружками, как вытрясти из жены деньги, чтобы закрыть свои долги. И он уверен в своей безнаказанности. Он уверен, что она никуда не денется.
Марина почувствовала, как внутри нее поднимается волна холодной, звенящей ярости. Страх исчез. Обида исчезла. Осталось только желание уничтожить этого паразита. Раздавить.
Она вытерла руки бумажным полотенцем. Взгляд упал на коробку с тортом, которая все еще стояла на подоконнике нетронутой. Красивая белая коробка с логотипом элитной кондитерской. Внутри был шедевр кулинарного искусства. Три килограмма нежнейшего бисквита, крем-чиз, свежая малина и голубика. Торт стоил 15 тысяч. Марина заказывала его специально, чтобы порадовать свекровь, надеясь заслужить хоть каплю благодарности. Теперь этот торт казался ей символом ее глупости. Символом ее напрасных попыток купить любовь людей, которые ее презирали.
В кухню ворвалась Галина Петровна, раскрасневшаяся и злая.
— Ты что, оглохла?!
