— Центральная, второй корпус, третий этаж.
Седой вышел, не прощаясь. По лестнице, быстрым шагом.
На улице закурил, стряхивая пепел на асфальт. Руки дрожали, не от страха — от сдерживаемой ярости. Он знал: если Ленка не выживет, этот город содрогнется.
Если выживет, он все равно найдет каждого, кто ее сломал. Потому что у людей старой закалки есть понятия. И первое из них — за своих отвечают до конца.
Седой двинулся в сторону больницы. Небо затягивало тучами, запахло дождем. Город жил своей жизнью, суетился, спешил, не подозревая, что в нем появился человек, для которого месть — не эмоция.
Это работа. Центральная больница стояла на краю города. Серый бетонный муравейник, пахнущий хлоркой и безнадежностью.
Седой поднялся на третий этаж по исцарапанной лестнице. Миновал пост медсестры, та даже не подняла головы от журнала. Нашел палату реанимации.
Через стеклянную дверь видел белые стены, аппараты с мигающими лампочками, кровати с безжизненными телами. Лена лежала у окна. Трубки в носу, капельница в руке, бледное лицо на подушке.
Седой застыл, глядя через стекло. Последний раз видел ее четыре года назад, на свидании на зоне, через решетку. Тогда она была румяной, улыбалась, привезла передачу.
Табак, сало, теплые носки. Говорила о работе, о подругах, о том, что все хорошо. Врала.
Берегла его.
— Родственник? — окликнул голос за спиной.
Седой обернулся.
Врач. Молодой, лет тридцати, в мятом халате, с усталыми глазами.
— Отец, — коротко бросил Седой.
Врач кивнул, достал папку с бумагами:
— Крылова Елена Викторовна.
Двадцать три года. Поступила 29 марта. Передозировка сильнодействующими препаратами.
Промывание желудка, искусственная вентиляция легких. Кома второй степени. Прогноз сложный.
Мозг пострадал от кислородного голодания. Если очнется, возможны последствия.
— Какие? — голос Седого стал тише, опаснее.
— Нарушение памяти, координации, депрессия, посттравматический синдром.
Врач помолчал:
— Вы знаете, почему она это сделала?
Седой не ответил.
Развернулся и вошел в палату. Приблизился к кровати. Лена дышала редко, механически.
За нее дышал аппарат. Седой опустился на стул, взял ее холодную руку. На запястье шрамы.
Старые, заживающие. Она пыталась сделать это раньше, но не глубоко. Пробовала, искала выход.
Он сжал ее пальцы. В горле ком. Седой не плакал с детства.
Слезы выжгла тюрьма. Но сейчас внутри было что-то хуже слез. Пустота.
Черная дыра, засасывающая все. Надежду, веру, будущее. Флешбэк.
1984 год. Седой между второй и третьей ходкой. Снимал комнату на окраине, работал грузчиком на рынке для вида.
На деле контролировал точки, собирал долги. Лене девять лет. Мать привела ее к нему в гости.
— Папа! — звонко крикнула девочка и кинулась на шею.
Седой поднял ее на руки. Легкая, как перышко.
Пахла детским мылом и яблоками. Глаза огромные, доверчивые. Она не знала, кто он.
Для нее просто папа, который иногда приезжает.
— Будешь умницей? — спросил он.
— Буду, — закивала Лена.
— Учись хорошо. Не связывайся с плохими людьми. И помни, если кто обидит, скажи мне.
Всегда. Она кивнула серьезно. Он купил ей мороженое, водил по парку, качал на качелях.
Один светлый день из целого года. Потом снова зона. Семь лет.
Когда вышел, Лена уже подросток, чужая, недоверчивая. Он пытался наверстать, но было поздно. Отношения строятся годами, а он дарил ей только обрывки.
Последнее письмо от нее пришло зимой девяносто седьмого. «Папа, скоро Новый год. Загадала желание, чтобы ты больше не садился.
Хочу, чтобы мы были нормальной семьей. Целую. Твоя Ленка».
Он тогда усмехнулся горько. Нормальная семья. Для таких, как он, это сказка.
Седой очнулся от скрипа двери. В палату вошла медсестра. Полная, добродушная, лет сорока пяти.
— Вы надолго?
