Аяна положила кулон обратно в сумку, закрыла ее. Не хотела думать об этом. Главное, дочь здорова.
К концу второй недели Айсулу выглядела как обычный трехмесячный младенец. Розовая, пухлая, активная. Она улыбалась, гулила, хватала игрушки, тянула их в рот. Весила уже четыре килограмма — больше, чем при рождении. Нурлан приходил с работы, брал дочь на руки, подбрасывал ее осторожно, и та смеялась — заливисто, радостно.
— Моя девочка, — говорил он, целуя ее в щечку. — Моя красавица.
Аяна смотрела на них и чувствовала, как внутри все сжимается от счастья. Это было похоже на сон, из которого не хотелось просыпаться.
Но однажды утром, кормя Айсулу, она вспомнила слова бабушки Карагыс: «Через две недели, когда девочка окрепнет, приезжайте снова. Тогда и поговорим». Две недели прошли. Аяна посадила дочь в кроватку, пошла к шкафу. Достала ту самую сумку, открыла ее. Кулон лежал на дне, поблескивая. Она взяла его, сжала в кулаке. Холодный металл впился в ладонь. Нужно ехать. Нужно узнать правду, что случилось с Айсулу. Почему она начала умирать? И почему выздоровела?
Аяна позвонила Немире.
— Ты не могла бы снова отвезти нас к Карагыс? — спросила она, прижимая телефон к уху. — Она просила приехать через две недели.
— Конечно, — ответила Немира без промедления. — Завтра утром заедем. Сарам свободен.
— Спасибо, — Аяна сглотнула.
Дом бабушки Карагыс встретил их тишиной и запахом сушеных трав. Аяна вышла из машины, держа Айсулу на руках. Девочка бодрствовала, вертела головкой, разглядывая незнакомое место. Немира шла рядом, Сарам остался у калитки, прикуривая сигарету. Дверь открылась прежде, чем Аяна успела постучать. Карагыс стояла на пороге, маленькая, сгорбленная, в том же темном платье и платке. Острые глаза смотрели внимательно.
— Заходите, — сказала она хрипловатым голосом, отступая в сторону.
Внутри было тепло. Печь потрескивала, на столе стояли две чашки с дымящимся чаем, как будто старушка знала, что они приедут именно сейчас. Пахло мятой, чабрецом и чем-то еще, сладковатым и незнакомым. Карагыс подошла к Аяне, протянула руки.
— Дай-ка посмотрю, — произнесла она мягко.
Аяна отдала дочь. Старушка взяла Айсулу осторожно, посмотрела ей в лицо, провела пальцами по щечкам, по лбу, прижала ладонь к грудке. Девочка не испугалась, смотрела на незнакомую женщину любопытно.
— Хорошо, — кивнула Карагыс, возвращая ребенка матери. — Очень хорошо. Здоровая девочка. Крепкая.
Аяна прижала дочь к груди, почувствовала облегчение.
— Садись, — Карагыс указала на стул у стола. — Поговорим.
Немира осталась стоять у двери, сложив руки на животе. Аяна села, устроила Айсулу на коленях. Девочка потянулась к чашке с чаем, но Аяна перехватила ее ручку. Карагыс села напротив, налила себе чай из старого заварочного чайника, который пыхнул паром. Сделала глоток, поставила чашку на блюдце, оно звякнуло тихо.
— Ты хочешь знать, что случилось с твоей дочерью? — сказала старушка, не спрашивая, а утверждая.
— Да, — Аяна кивнула, сглотнув. — Врачи ничего не нашли. Все анализы были в норме, но она…
— Умирала, — закончила Карагыс. — Я знаю.
Она отпила еще чай, посмотрела в окно, где за стеклом качались ветки старой яблони.
— На твоего ребенка навели порчу, — сказала она медленно, четко выговаривая каждое слово. — Сильную. Смертельную.
Аяна замерла. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камни.
— Порчу? — переспросила она, не веря. — Но как? Кто мог такое сделать младенцу?
Карагыс посмотрела на нее долгим взглядом, в котором читалась древняя мудрость.
— Тот, кто очень сильно чего-то хочет, — ответила она. — И кто готов на все, чтобы это получить. Даже на смерть невинного ребенка.
Аяна прижала Айсулу ближе, чувствуя, как внутри все сжимается от ужаса.
— Но кто? Кто мог желать зла моей дочери?
— Это ты должна понять сама. — Карагыс покачала головой. — Я снимаю порчу, но я не вижу того, кто ее навел. Только знаю одно: это должен быть близкий человек. Тот, кто бывает в вашем доме. Кто видел девочку, возможно, держал ее на руках. Кто мог провести обряд.
Аяна вспомнила всех, кто приходил к ним. Подруги из кафе. Немира с Сарамом. Участковая медсестра. Родители Нурлана.
— А… а вещи могут быть проклятыми? — спросила она неуверенно. — Через них можно навести порчу?
Карагыс наклонила голову, задумалась.
— Вещи могут нести плохую энергию, — сказала она осторожно. — Особенно если их дарит человек с дурными мыслями. Но сама по себе вещь — это просто предмет. Она может усиливать порчу, быть проводником, но не источником.
Аяна полезла в сумку, достала серебряный кулон на цепочке. Положила на стол; металл звякнул о дерево.
— Это подарила свекровь, — сказала она тихо. — Когда дочери был месяц. Сказала, что это оберег. Что он будет защищать от сглаза и болезней. Дочь начала болеть после того, как стала его носить.
Карагыс взяла кулон в руки, поднесла к глазам, рассмотрела узор. Повертела, провела пальцами по металлу. Понюхала. Закрыла глаза, сжала в кулаке, постояла так с минуту.
— Плохая вещь, — сказала она наконец, открывая глаза и кладя кулон обратно на стол. — Очень плохая энергия. Злая. Но это не она убивала твою дочь.
— Не она? — Аяна непонимающе посмотрела на старушку.
— Нет. — Карагыс покачала головой. — Кулон мог ослаблять девочку, высасывать силы, делать ее уязвимой. Но главное — это порча. Проклятие, которое было наложено словами, обрядом, кровью, может быть. Кулон — просто помощник. Усилитель. Но не причина.
Она встала, подошла к печи, подбросила полено; оно затрещало, разбрасывая искры.
— Тот, кто сделал это, знает черную магию, — продолжила Карагыс, не оборачиваясь. — Хорошо знает. Чтобы наложить смертельную порчу на младенца, нужна огромная ненависть. И сила. И готовность переступить через все.
Аяна смотрела на кулон, лежащий на столе. Теперь он казался ей просто куском металла — холодным, бездушным, но не главным виновником.
— Как узнать, кто это сделал?
Обсуждение закрыто.