— Врач уставился на нее. — Но она же…
— Я знаю, — Аяна перебила. — Если моя девочка умрет, то умрет дома. На руках у мамы. Не здесь.
Ей принесли бумаги, отказ от госпитализации. Она подписала не читая. Рука дрожала, буквы получались кривыми. Медсестра вынесла Айсулу, завернутую в больничную пеленку, без всех трубок и проводов. Девочка была такой маленькой, такой легкой, будто весила меньше, чем при рождении. Аяна вышла из больницы. Холодный утренний воздух ударил в лицо прохладой и асфальтом. Она поймала такси, села на заднее сиденье, прижимая дочь к груди. Водитель молчал всю дорогу. Только изредка поглядывал в зеркало.
Когда подъехали к дому, Аяна расплатилась, вышла. Несла Айсулу через двор, и слезы лились сами собой — тихие, беззвучные. Малышка не шевелилась. Даже не плакала. У нее не было сил.
За забором стояла соседка, тетя Немира. Полная женщина с добрым лицом, которая всегда здоровалась и приносила пироги. Она держала в руках лейку, поливала цветы и вдруг услышала рыдание. Обернулась. Увидела Аяну с ребенком на руках. Лейка выпала из пальцев, глухо ударилась о землю.
— Господи! — Немира побежала к калитке, распахнула ее. — Что случилось?
Аяна остановилась. Посмотрела на нее мокрыми от слез глазами.
— Она умирает, — прошептала она. — Врачи сказали. До утра может не дожить.
Калитка скрипнула, за спиной хлопнула дверца, и они оказались в теплой кухне, где пахло свежим хлебом и укропом.
— Сядь! — сказала Немира, усаживая Аяну на стул. — Дай-ка посмотрю на малышку.
Аяна разжала руки. Немира взяла Айсулу осторожно, как хрустальную вазу, развернула пеленку. Девочка лежала неподвижно, только грудка едва заметно поднималась. Кожа бледная, почти прозрачная, под глазами темные круги.
— Господи! — выдохнула Немира, качая головой. — Да она же совсем… — Не договорила. Вернула ребенка Аяне, села напротив. На столе стояла чашка остывшего чая, муха билась о стекло окна с тихим жужжанием. — Рассказывай! — сказала Немира, накрывая руку Аяны своей теплой ладонью. — Все по порядку!
Аяна говорила сбивчиво, глотая слезы. Про то, как Айсулу начала худеть. Про врачей, которые разводили руками. Про анализы, где все было в норме. Про реанимацию и слова доктора: «Может не дожить до утра». Про звонок Нурлану, который не приехал. Немира слушала молча, только иногда кивала. Когда Аяна замолчала, вытирая глаза рукавом, старшая женщина встала, подошла к окну. Постояла, глядя в темноту.
— Знаешь, — сказала она медленно, поворачиваясь. — Есть одна женщина. Бабушка Карагыс. Живет в соседнем селе, километров тридцать отсюда. К ней идут те, от кого врачи отказались.
— Знахарка? — Аяна подняла голову.
— Называй как хочешь. — Немира пожала плечами. — Я видела, как она людей ставила на ноги, когда больницы руками разводили. Моя подруга к ней сына возила, тот задыхался, астма была жуткая. Карагыс полечила — теперь здоровый мужик, двоих детей вырастил.
Аяна смотрела на Айсулу. Девочка не шевелилась, только дышала: три вдоха, пауза, три вдоха.
— Может, это последний шанс? — Немира присела рядом, заглянула в глаза. — Хуже уже не будет. А вдруг поможет?
Аяна кивнула. Другого выхода не было. Немира исчезла в спальне. Послышались приглушенные голоса, потом шорох, скрип кровати. Через минуту вышел ее муж, Сарам, невысокий мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и добрыми глазами. Он застегивал рубашку на ходу, зевнул.
— Покажи, — сказал он коротко, подходя к Аяне.
Она показала. Сарам посмотрел на ребенка, лицо стало серьезным.
— Поехали прямо сейчас, — сказал он, натягивая куртку. — Каждая минута на счету.
— Спасибо, — прошептала Аяна, и голос сорвался. — Спасибо вам.
— Потом поблагодаришь. — Сарам махнул рукой. — Собирайся. Возьми что-нибудь теплое, ночью холодно.
Немира сунула Аяне в руки плед, пахнущий лавандой и домашним уютом. Помогла укутать Айсулу, чтобы не продуло. Сама накинула платок на плечи.
Через десять минут старенький УАЗ Сарама грохотал по ночной дороге. Фары выхватывали из темноты кусты, деревья, редкие дорожные знаки. Мотор гудел, трясло на каждой ямке, Аяна прижимала дочь к груди, боясь пошевелиться. Немира сидела рядом, держала Аяну за руку.
— Все будет хорошо, — шептала она. — Карагыс поможет.
— Я знаю.
Дорога тянулась бесконечно. За окном мелькали силуэты холмов, темное небо, где редкие звезды проглядывали сквозь облака. Пахло бензином, старой обивкой сидений и ночной прохладой, врывающейся через приоткрытое окно. Аяна смотрела на лицо дочери. Айсулу не открывала глаз. Губы были сухими, потрескавшимися. Дыхание таким слабым, что его почти не слышно.
— Держись, солнышко, — шептала Аяна, целуя влажный лобик. — Еще чуть-чуть. Потерпи.
Село встретило их тишиной. Маленькое, всего десяток домов, разбросанных вдоль единственной улицы. Сарам свернул к крайнему дому, низкому, деревянному, с резными ставнями. Остановился, заглушил мотор.
— Вот здесь, — сказал он, выходя из машины.
Дом был темным, но как только они подошли к калитке, входная дверь открылась. На пороге стояла старушка, маленькая, сгорбленная, в длинном темном платье и платке, закрывающем седые волосы. Лицо морщинистое, как печеное яблоко, но глаза острые, живые, смотрели так, будто видели насквозь.
— Заходите, — сказала она хрипловатым голосом, не спрашивая, кто они и зачем пришли.
Аяна вошла. Внутри пахло травами: мятой, чабрецом, чем-то горьким и незнакомым. На столе горела керосиновая лампа, бросая дрожащие тени на стены. В углу стояла печь, потрескивая углями. Карагыс подошла к Аяне молча. Протянула руки. Аяна отдала дочь, и старушка взяла девочку, посмотрела ей в лицо долгим взглядом. Пальцы — сухие, узловатые — коснулись лба Айсулу, щек, груди.
— Плохо, — прошептала Карагыс. — Очень плохо.
— Вы… вы можете помочь? — голос Аяны дрожал.
Старушка посмотрела на нее, и в этом взгляде было что-то древнее, мудрое, как будто она видела тысячи таких случаев.
— Может быть, — сказала она коротко. — Но вы должны ждать снаружи. Не мешайте мне.
— Но я…
Обсуждение закрыто.