Холодный асфальт больничной парковки впивался в колени сквозь тонкие джинсы. Аяна прижимала к груди сверток — крошечное тельце дочери, завернутое в больничную пеленку, которая пахла хлоркой и чем-то горьким, медицинским. Девочка не плакала.
Она вообще не издавала ни звука, только еле заметно вздымалась грудная клетка: раз, два, три вдоха, словно каждый следующий мог стать последним.
— Такси! Пожалуйста, быстрее! — голос Аяны сорвался на крик, эхо отразилось от темных стен здания.
Водитель притормозил, но, увидев рыдающую женщину с ребенком на руках, нажал на газ. Второе такси проехало мимо. Третье остановилось — старая «Лада», пахнущая табаком и сосновым освежителем.
— Куда? — водитель обернулся, лицо осунувшееся, усталое.
— В Вербовку, — выдохнула Аяна, забираясь на заднее сиденье. — Быстрее, пожалуйста.
В ушах еще звучали слова дежурного врача, произнесенные тихо, почти извиняющимся тоном: «Ваша дочь может не дожить до утра. Мы сделали все, что могли».
Машина тронулась. За окном мелькали редкие фонари, бросая желтые пятна на мокрый асфальт. Аяна смотрела на лицо дочери — бледное, восковое, с запавшими щечками. Трехмесячная Айсулу весила меньше, чем при рождении. Врачи не понимали почему.
Как все дошло до этого?
Аяна вытирала столы в кафе на центральной улице Ужгорода. Тряпка пахла средством для мытья посуды, химозным, липким. За окном моросил дождь, капли стекали по стеклу, оставляя извилистые дорожки. У входа звякнул колокольчик. Вошла компания: трое парней, громко разговаривающих и стряхивающих воду с курток. Один из них был выше остальных, с темными глазами и упрямым подбородком. Он снял капюшон, провел рукой по волосам и огляделся.
— Можно вон тот столик? — спросил он, указывая подбородком на место у окна.
— Конечно, — ответила Аяна, складывая тряпку. — Что будете заказывать?
Они заказали плов, чай, самсу. Аяна записывала в блокнот, чувствуя, как высокий парень смотрит на нее — не нагло, а как-то внимательно, словно пытался что-то понять. Когда она принесла заказ, он спросил:
— Как тебя зовут?
— Аяна. — Она поставила тарелку на стол, стараясь не встречаться с ним взглядом.
— Нурлан. — Он протянул руку для рукопожатия.
Его ладонь была теплой, сухой. Аяна пожала ее быстро и отступила на шаг.
— Приятного аппетита, — сказала она и ушла за стойку.
Он вернулся на следующий день. Один. Заказал кофе и сидел два часа, листая телефон и поглядывая на нее. Когда Аяна протирала соседний столик, он сказал:
— Дай номер телефона.
Она остановилась, сжав тряпку в руке.
— Зачем?
— Хочу пригласить тебя погулять. — Он улыбнулся, и улыбка была простой, без намека на насмешку.
Аяна двадцать три года прожила в детском доме, потом в общежитии, потом в съемной комнате, где соседка храпела по ночам и воровала молоко из холодильника. Никто никогда не приглашал ее гулять просто так. Она продиктовала номер. Он набрал, ее телефон завибрировал в кармане фартука.
— Теперь у меня есть твой номер, — сказал он, допивая кофе. — Позвоню вечером.
Он позвонил. Они встретились у реки, где вода пахла илом и сосновой смолой. Гуляли два часа, говорили обо всем и ни о чем. Он рассказывал про работу юриста, про то, как скучно сидеть в офисе и перебирать бумаги. Она рассказывала про кафе, про то, как однажды повар перепутал соль с сахаром, и весь день посетители жаловались на чай.
Вторая встреча. Третья. Поцелуй под фонарем, где мотыльки бились о стекло с глухим стуком. Его губы были теплыми, а ладонь на ее талии — уверенной.
Через два месяца Аяна смотрела на две полоски на тесте и не могла поверить. Руки дрожали, когда она набирала номер Нурлана.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — голос срывался.
Они встретились в парке. Он слушал, засунув руки в карманы, и смотрел на нее внимательно.
— Поженимся, — сказал он просто. — Завтра подадим заявление.
— Ты серьезно? — Аяна сжала ремешок сумки так сильно, что пальцы побелели.
— Конечно. — Он обнял ее за плечи. — Я не из тех, кто бросает.
Роспись была через месяц. ЗАГС, два свидетеля: коллега Нурлана и подруга Аяны из кафе. Женщина за стойкой поставила штамп в паспорт с таким видом, будто выдавала квитанцию об оплате коммуналки. Родители Нурлана не приехали. Мать прислала короткое сообщение: «Поздравляю. Занята». Отец промолчал.
— Не переживай, — сказал Нурлан, целуя ее в макушку. — Они привыкнут.
Они переехали в дом деда Нурлана в деревне Вербовка, в двадцати километрах от города. Деревянный, с покосившейся верандой и ржавой крышей, которая гудела на ветру. Пять лет дом пустовал после смерти деда и теперь скрипел каждой половицей, словно недовольный новыми жильцами.
Аяна вымыла полы, вытерла пыль с подоконников, повесила занавески. Нурлан покрасил стены в детской в нежно-желтый цвет; краска пахла химией и обещаниями. Они покупали крошечные комбинезоны с зайчиками, погремушки, которые звенели, когда Аяна брала их в руки. Беременность шла хорошо. Аяна гладила живот и представляла, как будет держать дочь на руках. УЗИ показало девочку. Она плакала от счастья, глядя на экран, где мелькало крошечное сердечко, стучащее быстро-быстро.
Седьмой месяц. Живот уже большой, тяжелый, как будто внутри пряталась небольшая дыня. Аяна готовила ужин, резала картошку, когда входная дверь хлопнула.
— Нурлан? — обернулась она.
Он вошел, пошатываясь. Пахло перегаром — кислым, резким, как прокисшее молоко. Ключи выскользнули из его пальцев, звякнули об пол.
— Знаешь что? — он оперся о дверной косяк. — Мать говорила, что я дурак.
Аяна отложила нож. Сердце забилось быстрее.
— Что ты имеешь в виду? — спросила она тихо.
— Говорила, что если я откажусь от тебя, они купят мне квартиру в городе. — Он хохотнул, запрокинув голову. — Трехкомнатную и машину новую. Если ты сделаешь аборт.
Нож упал на пол, звякнул о плитку.
— Что?
Обсуждение закрыто.