Дежурный посмотрел на нее с сомнением. «Вы родственница?» «Нет».
«Тогда это сложно», — он покачал головой. «Детей обычно передают в социальные учреждения, потом оформляется опека — это долгий процесс, особенно для посторонних. Но вы можете проконсультироваться в органах опеки».
Поток стандартных фраз, за которыми скрывалась неумолимая бюрократическая машина. Оксана почувствовала, как надежда, едва родившись, начинает угасать. События следующих дней слились в какой-то лихорадочный калейдоскоп.
Проверка квартиры Олеси. Изъятие детей. Назар цеплялся за руку Оксаны, а Богдана она передала сотруднице опеки с таким чувством, будто отрывала от сердца кусок.
Временный приют. Медицинское обследование мальчиков. У Богдана обнаружили анемию и рахит.
Врач говорила что-то о задержке развития, типичной для детей из неблагополучных семей. У Назара — недоедание, ранние признаки гастрита, множественные гельминты и трещины на ребрах — следы давних травм, о которых он отказывался говорить. Оксана стояла за стеклянной дверью медкабинета, наблюдая, как Назара осматривают, и чувствовала физическую боль, словно все его шрамы отпечатались на ее собственном теле.
Олесю задержали, а потом выпустили под подписку о невыезде. Она выглядела растерянной на видеозаписи допроса, которую показали Оксане. Будто не понимала, в чем ее обвиняют.
«Дети? Какие дети? Ах, эти! Ну да, выпивала иногда, но кто не пьет. А что там этот старший наговорил, так врет он все, мстит мне за то, что строгая с ним была».
Начался суд. Оксана сидела на заседаниях с прямой спиной и сжатыми губами, боясь проронить хоть слово, чтобы не повредить делу своим излишним участием. Но внутри нее бушевал ураган.
За прозрачными стенами суда жизнь продолжалась. Оксана ходила на работу, стараясь удержаться на плаву, посещала приют, куда временно поместили мальчиков, приносила игрушки, книги, одежду. Назар оттаивал рядом с ней, иногда даже улыбался — редкие проблески солнца на хмуром небосклоне.
«Когда мы поедем домой?» — спросил он однажды, и это «мы», это «домой» прозвучало как обещание, как клятва. Оксана могла лишь обнять его, не давая обещаний, которых не была уверена, что сможет сдержать. Она подала заявление на оформление опеки, но реакция органов опеки была прохладной.
«Одинокая женщина. Без опыта материнства. Маленькая квартира. Средний доход. И двое детей сразу, один из которых — младенец с медицинскими проблемами. Вы понимаете, что это большая ответственность?» — спрашивала инспектор, женщина с тусклыми волосами и колючим взглядом из-под очков.
«Финансовая, эмоциональная? Мы обязаны учитывать интересы детей в первую очередь». Будто Оксана не думала об этом каждую секунду каждого дня.
Будто не просыпалась в холодном поту от кошмаров, в которых Назар зовет ее, а она не может добраться до него через бесконечные коридоры детского дома. «Я справлюсь», — отвечала она, глядя прямо в глаза инспектору. «Я люблю этих детей. Я сделаю все, чтобы они были счастливы»…
«Любовь», — инспектор поджимала губы, — «не заменит стабильного дохода и полноценной семьи. Детям нужен отец». Будто отец Назара и Богдана не бросил их.
Будто Олеся не предлагала продать младшего сына за бутылку. Будто штамп в паспорте мог гарантировать счастливое детство. Суд вынес приговор.
Олесю лишили родительских прав, дали пять лет условно за жестокое обращение с детьми. На оглашении она казалась удивленной и даже немного возмущенной, будто ее наказали за то, что она перешла улицу в неположенном месте, а не искалечила жизни двух маленьких людей. Когда судья спросил, есть ли у нее что сказать в оправдание, она произнесла фразу, которая потом часто возвращалась к Оксане в бессонные ночи.
«Да кому они нужны, эти дети? Всем только обуза». В тот момент Оксана поняла что-то важное.
То, что Олеся потеряла не только человеческий облик, но и самую суть женственности, материнства — способность видеть в детях не бремя, а дар. И, может быть, винить ее было так же бессмысленно, как винить пациента психиатрической клиники в том, что он не различает цвета. Процесс оформления опеки тянулся бесконечно, как вязкий кисель.
Оксана собирала справки, проходила комиссии, беседовала с психологами. Ночами сидела над законами, выискивая лазейки, возможности ускорить процесс. Днями доказывала свою состоятельность как потенциальный опекун.
«Вы одна», — раз за разом повторяли ей, как мантру, будто отсутствие мужчины делало ее неполноценной. «Я справлюсь», — отвечала она, сжимая зубы так сильно, что болели челюсти. Она получила еще одну подработку — удаленное редактирование текстов.
Стала откладывать каждую копейку. Начала ремонт в маленькой комнате, которая должна была стать детской, красила стены по ночам, собирала мебель, купленную в недорогом магазине. Все для того, чтобы доказать: у нее есть и силы, и средства, и желание дать детям дом.
Однажды, когда очередной отказ снова навис над ней, Оксана не выдержала. «Послушайте», — она не повысила голос, но в нем появились стальные нотки, заставившие инспектора поднять взгляд от бумаг. «Я была замужем за человеком из обеспеченной семьи. У него было все: деньги, положение, связи. И знаете что? Он оставил меня, когда узнал, что у меня проблемы с деторождением. Сбежал к другой, которая смогла забеременеть. Это ваш идеал отца и мужа? Человек, для которого обязательство ничего не значит?»
Она перевела дыхание, чувствуя, как горят щеки. «У этих мальчиков был отец. Где он сейчас? Почему не забрал их у пьяницы-матери? Почему восьмилетний ребенок должен был заботиться о младенце? Так что не говорите мне о необходимости полноценной семьи. Я знаю, что такое преданность. Знаю, что такое любовь без условий. И я готова отдать этим детям все, что у меня есть».
В кабинете повисла тишина. Инспектор смотрела на нее долгим, оценивающим взглядом. «Вам потребуется характеристика с места работы», — сказала она наконец.
«И еще справка о доходах за последние полгода. Полная, с учетом подработок». Это не было согласием.
Не было даже обещанием. Но это была трещина в стене. Оксана вышла из кабинета на дрожащих ногах, чувствуя себя выжатой, как лимон.
Но внутри теплилась надежда — тонкая, как свеча на ветру, но упрямо не гаснущая. «Ты правда хочешь забрать нас к себе?» — спросил Назар во время одного из визитов. Они сидели в комнате приюта, обклеенной детскими рисунками.
Богдан спал в кроватке неподалеку, причмокивая во сне. Оксана посмотрела на мальчика — осунувшегося, с потемневшими глазами, но все равно отчаянно храброго. «Больше всего на свете», — просто ответила она.
«Почему?» В его голосе не было любопытства, только усталое недоумение. «У тебя же никого нет. Ни мужа, ничего. Зачем тебе мы?»
Обсуждение закрыто.