Обратиться в полицию? В опеку? Как быть с Назаром, который боится разлуки с братом больше всего на свете? Голос разума говорил одно, а сердце — совсем другое.
Оксана прекрасно помнила свое одиночество после ухода мужа, свою пустую квартиру, тишину, от которой хотелось кричать. Помнила, как обещала себе, что если не сможет родить, усыновит ребенка. И вот теперь она стояла на пороге решения, которое могло изменить всю ее жизнь.
Маленькое тепло Богдана, прижавшегося к ней во сне, и худая ладошка Назара в ее руке казались хрупкими мостиками в другой мир — мир, где она могла бы снова стать целой. «Поедем домой», — сказала она и сама удивилась, как естественно прозвучало это слово — «домой». Как будто они уже были семьей.
Как будто так и должно было быть с самого начала. Ночь растягивалась, как старая пружина, скрипя минутами бессонницы. Часы на стене отбивали время с механической безжалостностью, а Оксана сидела на кухне, сжимая в руках давно остывшую чашку чая.
Дети спали: Богдан в коробке, заботливо превращенной в колыбель, Назар — на диване, свернувшись калачиком так, что занимал минимум пространства, как будто не хотел стеснять, доставлять неудобства. Перед глазами стояло лицо Олеси — серое, с нездоровой одутловатостью. Лицо, на котором материнство оставило лишь размытый след, похожий на старое пятно, которое так и не смогли отстирать.
В каждой черточке — следы сдачи, капитуляции перед чем-то более сильным, чем долг, чем природа, чем инстинкт. Как можно продать собственного ребенка? Этот вопрос звенел в голове, не находя ответа.
Но где-то под поверхностью осуждения пульсировал другой, более страшный вопрос: а ты, разве не этого ты хотела? Разве не искала возможности усыновить? Разве не воспользовалась сейчас ситуацией, чтобы получить то, в чем тебе отказала природа?
Мысли ходили по кругу, затягивая в водоворот сомнений. Звонить в полицию означало запустить механизм, который она не могла контролировать. Отдать судьбы детей в руки системы, которая работает по своим правилам, не считаясь с человеческими привязанностями…
Назар и Богдан наверняка будут разлучены: младенцев усыновляют охотнее, а восьмилетка с уже сформировавшимися травмами и страхами может надолго застрять в детском доме. Не звонить означало стать соучастницей преступления. Покупка ребенка, даже под видом благотворительности, была уголовно наказуемым деянием.
Да и какие гарантии, что Олеся, почувствовав вкус легких денег, не начнет шантажировать ее? Не захочет больше? Где-то ближе к рассвету, когда за окном черноту ночи начал разбавлять сизый утренний свет, Оксана приняла решение.
Вот только в чем оно заключалось, она сама до конца не понимала. «Назар, просыпайся», — она осторожно коснулась плеча мальчика. «Нам нужно поговорить».
Он открыл глаза мгновенно, без той сонной неги, которая бывает у детей по утрам. Просто проснулся, готовый ко всему, настороженный. «Мы поедем обратно?»
В голосе прозвучала обреченность, но не удивление. Он ждал этого. Все хорошие вещи заканчиваются, все доброжелательные взрослые исчезают — это он знал наверняка.
Оксана присела рядом, стараясь не нависать над ним, говорить на равных. «Я не могу не сообщить в полицию, Назар», — ее голос дрогнул. «То, как с вами обращались, — это преступление. И твоя мама… Она нуждается в помощи. Ей нужно лечение».
Лицо мальчика застыло, словно покрылось тонкой коркой льда. «Они заберут Богдана», — сказал он совсем тихо. «А меня — в детдом. Я знаю про такое. Сашка из соседнего подъезда рассказывал. Их с сестрой разлучили».
Оксана почувствовала, как сердце сжимается. «Я хочу…» Она запнулась, сама не до конца веря словам, которые собиралась произнести. «Я хочу попробовать оформить опеку над вами обоими. Может быть, потом и усыновление. Но для этого нужно пройти официальный путь, понимаешь? Обмануть систему не получится».
Он смотрел на нее так, словно видел насквозь все ее сомнения, страхи, нерешительность. «Вы обещаете?» — спросил он наконец. «Обещаете, что мы с Богданом будем вместе?»
Оксана хотела ответить автоматически, привычное «конечно» уже готово было сорваться с губ. Но перед ней был ребенок, научившийся распознавать ложь взрослых с безошибочной точностью радара. «Я обещаю, что сделаю все возможное», — произнесла она медленно.
«И невозможное тоже. Я буду бороться за вас обоих». Назар кивнул.
Никакой бурной радости, никаких объятий — только это едва заметное движение головы. Но Оксана почувствовала, как что-то изменилось между ними. Тонкая нить доверия, хрупкая, как паутинка, натянулась в воздухе.
В отделении полиции пахло дешевым освежителем воздуха, плохо маскирующим застоявшиеся запахи табака и пота. Дежурный, мужчина средних лет с усталым лицом, оторвался от компьютера, окинув Оксану оценивающим взглядом. «Мне нужно…» — она замялась.
«Подать заявление о ненадлежащем исполнении материнских обязанностей». Дежурный вздохнул, словно услышал нечто привычное и не заслуживающее особого внимания. «У вас есть доказательства?» — он постучал пальцами по столу.
«Видеозаписи, свидетели?» «Я сама видела», — Оксана старалась говорить спокойно, но чувствовала, как дрожит голос. «Дети одни, голодные. Мать пьяна, в квартире…»
Она запнулась, вспомнив запах разложения и грязи. «В квартире условия, непригодные для жизни. И она… Она предлагала продать младшего сына. Мне».
Что-то изменилось в лице дежурного. Он выпрямился, отложил ручку. «Погодите. По порядку», — он взглянул теперь уже с настоящим интересом.
«Продать ребенка?» Оксана кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. «Есть доказательства?» — повторил он.
Она машинально нащупала в сумке расписку Олеси, но не стала доставать. Эта бумага могла навлечь вопросы и на нее саму. «Все произошло при мне», — сказала она.
«Я могу дать показания». Он вздохнул, но уже по-другому. «Давайте я вызову участкового. Он примет заявление», — он потянулся к телефону.
«Нужно будет навестить эту семью. Если все подтвердится, дети будут изъяты и переданы органам опеки. Временно», — добавил он, видя, как напряглось лицо Оксаны.
«До решения суда». «А если…» — Оксана сцепила пальцы под столом, чтобы унять дрожь. «Если я хочу подать заявление на оформление опеки?»
Обсуждение закрыто.