— Оксана судорожно перебирала в уме возможные варианты спасения. «Нету», — мальчик отрицательно покачал головой. «Только тетя Галя из соседней квартиры иногда помогает, но она сейчас лежит в больнице».
Младенец вдруг заворочался, и из свертка донесся тонкий, слабый плач. Мальчик тут же принялся укачивать братика, неловко покачиваясь из стороны в сторону всем телом. «Меня зовут Назар», — произнес он, не отрывая заботливого взгляда от малыша.
«А это Богдан. Ему пять месяцев. Он хороший, почти не плачет, только когда сильно голодный». В его простых словах сквозила такая недетская забота, что у Оксаны болезненно защемило сердце.
Она смотрела на мальчишку, взвалившего на себя непосильную ношу, и не могла даже представить, каково это — в восемь лет стать единственным защитником для беспомощного младенца. «Я боюсь, что нас заберут», — Назар продолжал говорить, и его голос дрогнул впервые за весь этот странный разговор. «В опеку. И тогда мы с Богданом больше не увидимся. Нас разделят».
Богдан заплакал громче, его крошечные ручки выбились из одеяла и беспомощно затрепетали в холодном воздухе. Маленькое личико сморщилось, приобретая багровый оттенок. «Он голодный», — в глазах Назара мелькнул неподдельный страх.
«Я пытался дать ему молоко, но оно скисло, а больше денег нет». Время для Оксаны как будто остановилось. Она видела, что малыш действительно голоден, что ситуация критическая.
Решение пришло само собой, без внутренних споров и сомнений, которые обычно сопровождали важные шаги в ее жизни. «Пойдем», — она протянула руку к свертку. «Можно, я подержу Богдана? Я вас накормлю, согреетесь у меня дома, а потом мы разберемся, что случилось с вашей мамой».
Назар не сразу отдал братика, изучающе глядя на Оксану, словно пытаясь увидеть ее насквозь, понять ее истинные намерения. Потом кивнул и осторожно передал сверток. Ощущение теплого маленького тельца в руках отозвалось в ней щемящей, давно забытой нежностью.
Младенец на секунду замолк, уставившись на новое лицо, а потом снова захныкал, но уже тише. «Сначала зайдем в аптеку, я куплю смесь для малыша и бутылочку», — произнесла Оксана, поднимаясь. «Дома у меня есть борщ и гуляш для тебя, Назар. А потом решим, что делать дальше».
Назар кивнул, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на надежду — осторожную, почти невидимую, как первый тонкий ледок на лужах ноябрьским утром. Они двинулись вместе сквозь толпу. Мысли метались между паническим «что я делаю?» и твердым «как я могу их оставить?».
Воспоминания о собственных неосуществленных мечтах о материнстве поднимались из глубин памяти, но она решительно отодвигала их. Сейчас было не время для самокопания. Она искоса взглянула на Назара, который крепко держался за край ее плаща.
В этом ребенке чувствовалась та особая стойкость, которая формируется лишь в тех, кто слишком рано познал боль потерь. Он напоминал ей саму себя в тот период, когда она училась жить одна, когда мир вокруг рухнул, а она продолжала идти вперед, потому что другого выхода просто не было. «Все будет хорошо», — сказала она скорее себе, чем ему.
Назар ничего не ответил, только крепче сжал пальцы на ткани ее плаща. Пронизывающий ветер усилился, принося с собой первые тяжелые капли дождя. Вечером, когда дети были вымыты и накормлены, Оксана уложила Богдана в импровизированную кроватку из большой коробки, выстланной мягким пледом и купленными на скорую руку пеленками.
Она села на край дивана и позволила свинцовой усталости окутать тело. Рядом в кресле дремал Назар, категорически отказавшийся ложиться в предложенной ему отдельной комнате. «Я должен быть рядом с Богданом», — сказал он с упрямством маленького стража, которому нельзя оставить свой пост ни на секунду.
В тишине ночной квартиры прошлое нахлынуло без предупреждения, как прибой во время шторма, не спросив разрешения, смывая все, что казалось неизменным и прочным. «Ты самая красивая невеста в мире!» — шептал Тарас, кружа ее по пустой набережной Днепра после свадебного торжества. Медовое сентябрьское солнце отражалось в реке, разбиваясь на тысячи сверкающих осколков света.
Оксана смеялась, запрокинув голову, а ее фата, словно белоснежное облако, развевалась на ветру. Ощущение невесомости, будто она парила над землей, не касаясь ее ногами. Свадьба была скромной не потому, что семья Тараса экономила, а потому, что оба хотели чего-то настоящего — без показной роскоши и равнодушных гостей, приглашенных ради статуса.
Мать Тараса, Надежда Петровна, сначала хмурилась: «Людей обидим, не позвав», — но потом сама признала, что камерность создавала особое ощущение семейного единства. «Доченька, — сказала она, обнимая Оксану перед отъездом, — я так рада, что у Тарасика теперь есть ты». Женское сердце чувствует: вы созданы друг для друга.
Надежда Петровна, невысокая, подтянутая женщина с проницательным взглядом и безупречными манерами, вызывала у Оксаны смешанные чувства восхищения и трепета. Заведующая отделением кардиологии, она привыкла принимать решения, от которых зависели жизни людей. Идеальная осанка, волосы, всегда собранные в аккуратный узел, минимум украшений — все говорило о внутренней дисциплине и самообладании.
Отец Тараса, Иван Григорьевич, профессор истории, автор монографий, известных далеко за пределами страны, был полной противоположностью жены. Рассеянный, с вечно растрепанной седой шевелюрой и очками, сползающими на кончик носа, он смотрел на мир с добродушным изумлением человека, которого больше интересуют тайны прошлых веков, чем суета повседневности. Оксана чувствовала себя героиней сказки, которую читала в детстве, — про девушку из обычной семьи, вышедшую замуж за принца.
Проклятие, наложенное в той сказке, казалось единственным, чего стоило бояться. Кто мог знать, что в ее истории чары будут разрушены гораздо более прозаичной силой? Первые два года брака растворились в памяти, как сахар в горячем чае, — сладко, без осадка.
Тарас, молодой перспективный архитектор, только начинавший свой путь, но уже получивший несколько престижных премий, носил ее на руках — и в прямом, и в переносном смысле. Он приносил завтрак в постель воскресным утром, устраивал сюрпризы — от билетов на концерт любимой группы до внезапной поездки на выходные в Карпаты. «Муза моя», — он зарывался лицом в ее волосы, вдыхая запах, как будто пытаясь сохранить его навсегда.
«Какое счастье, что ты есть у меня». В их квартире — светлой, с большими окнами и книжными полками вдоль стен — они представляли, как будут растить детей. «У нее будут твои глаза», — говорил Тарас, проводя пальцем по ее виску.
«Большие, карие, с этими крапинками золотого, которые появляются, когда ты смеешься». «Или у него», — улыбалась Оксана. «А твой упрямый подбородок. И, боюсь, твое упрямство».
«Приданное любого архитектора», — смеялся он. «Без упрямства в нашем деле никуда». Но месяцы шли, а беременность не наступала.
Поначалу они не беспокоились: ведь им обоим было всего по двадцать шесть, впереди — вся жизнь. Надежда Петровна, забегая в гости, иногда бросала задумчивый взгляд на живот невестки, но никогда не задавала прямых вопросов. Ее тактичность была одним из качеств, за которые Оксана уважала свекровь.
На исходе второго года их брака что-то начало меняться. Оксана не могла уловить точный момент, когда тончайшая трещина начала расползаться по зеркальной глади их счастья. Тарас стал приходить позже, часто молчал за ужином, погруженный в свои мысли, избегал разговоров о будущем.
Иногда она ловила на себе его изучающий взгляд, будто он смотрел не на любимую женщину, а на головоломку, которую не мог решить. «Все в порядке?»
Обсуждение закрыто.