Варя закричала. Крик донёсся до дома Беловых менее чем в ста метрах. Григорий выбежал первым, шокирующе быстро для человека восьмидесяти лет. Елена последовала за ним. Константин сидел на крыльце, читая электронные письма, когда услышал крик, и его реакция была быстрее мысли. Он побежал, быстрее Григория, быстрее всех, достигнув реки за секунды. Птичка лежала на мелководье, вода доходила ей до половины тела, голова наклонена на бок, кровь сочилась из пореза на виске и смешивалась с мутной водой. Константин бросился вниз, поднял её из воды и положил на траву. Его лицо побелело. Его руки дрожали, когда он проверял её дыхание. Птичка дышала, но была без сознания.
Ирина прибыла через десять минут. Она спала в своей съёмной комнате после ночной смены, когда позвонил Григорий, и приехала с растрёпанными волосами и едва проснувшимися глазами. Но её руки были твёрдыми в тот момент, когда она коснулась пациента. Она проверила зрачки Птички, проверила рефлексы, осторожно нажала вокруг раны на голове, затем сказала, что им нужно немедленно ехать в больницу. Это могло быть сотрясение мозга.
Константин отнёс Птичку в машину. Ирина села на заднее сиденье, стабилизируя её голову. Григорий и Елена последовали в своей машине. Варя плакала без остановки на пассажирском сиденье машины бабушки и дедушки.
Приреченская районная больница, та самая больница, где Ирина работала по ночам, приняла Птичку в приёмный покой. Врач назначил снимки и осмотрел её. Лёгкое сотрясение мозга. Поверхностная рана. Никакого внутричерепного кровотечения. Птичке требовалось наблюдение и отдых. Константин сидел рядом с кроватью и не двигался, обеими руками держа одну руку Птички. Его глаза были прикованы к её лицу, и он не мог дышать ровно, пока врач не сказал, что она вне опасности.
Птичка была без сознания четыре часа. Когда она открыла глаза, на улице было темно. Бледный белый свет наполнял больничную палату. Константин всё ещё был там. Его рука всё ещё держала её руку. Ирина стояла в ногах кровати. Григорий и Елена сидели в коридоре.
Птичка моргнула, посмотрела на потолок, затем повернулась к Константину. И её глаза изменились. Не постепенно. Внезапно. Как будто кто-то щёлкнул выключателем в комнате, запечатанной восемь лет. Её глаза расширились. Зрачки расширились. Всё её тело напряглось. Она уставилась на Константина, как будто видела призрака.
Затем она увидела что-то ещё. Она почувствовала запах кофе. Не больничного кофе, а кофе из кухни с мраморными полами. Кофе, сваренного в пять утра, смешанного с запахом блинов и нарезанных звёздами бананов. Она услышала низкий голос. Мужской голос, поющий ей каждую ночь. Колыбельную, которую она не могла назвать, но помнила каждую ноту. Она увидела комнату с простынями в бабочках. Мишутку. Рисунок мелками на стене. Она увидела особняк. Лестницу. Сад с цветами. Фиолетовый пластиковый стакан.
А затем она увидела мост. Темноту. Холодный ветер. Руки, сжимающие её запястья, а затем отпускающие. Звук воды.
Воспоминания не возвращались фрагментами. Они обрушились всё сразу. Как прорыв плотины. Как наводнение без предупреждения. Восемь лет, запертые за черепно-мозговой травмой, вылились за секунды. Птичка закричала. Это не был крик ребёнка от боли. Это был крик того, кто только что вспомнил, что почти умер.
— Папа! — закричала она. Глаза прикованы к Константину. И это был первый раз, когда это слово слетело с её губ за восемь лет. — Папа. Я помню сейчас. Я помню всё. Меня зовут Анастасия. Папа… Она бросила меня в реку! Она отпустила меня!
Константин перестал дышать. Он сидел там, держа руку своей дочери, слыша слова, которых он ждал восемь лет и боялся больше всего на свете. Она вспомнила. Она вспомнила всё. И она вспомнила, кто это сделал. Он притянул Анастасию в свои объятия. Она прижалась к нему, дрожа, рыдая. Всё её тело тряслось. Он заплакал. Не безмолвно, как на грунтовой дороге у дома Беловых. На этот раз он плакал вслух. Рыдание человека, чья сдержанность рухнула после восьми лет в маленькой больничной палате в городке с населением семьсот человек.
Отец и дочь держали друг друга на больничной койке. И никто в комнате не смел говорить. В коридоре Григорий прислонился к стене. Одна рука закрывала глаза. Елена сидела на пластиковом стуле, обе руки на лице. Плечи тряслись. Варя стояла рядом с ней, тоже плакала, хотя не до конца понимала, что происходит. И в углу комнаты Ирина Ковалёва стояла неподвижно, спиной к стене. Руки висели по бокам. Слёзы текли по её щекам, а она их не вытирала. Она смотрела, как отец держит дочь, которую она вытащила из чёрной воды восемь лет назад. И она поняла, что круг замкнулся. Ребёнок, которого она отказалась отпустить той ночью, наконец нашёл дорогу домой.
Когда Анастасия перестала плакать достаточно долго, чтобы говорить, она рассказала всё. Каждую деталь. Фальшиво нежный тон в голосе Карины тем утром. Поездку к окраинам. Дорогу, становящуюся всё более пустой. Мост. Холодный ветер. Слова, которые сказала Карина: «Ты разрушила мою жизнь». И руки, которые отпустили. Анастасия говорила дрожащим, но твёрдым голосом. Как будто читала из вырванной страницы дневника, которую она только что снова нашла.
Константин слушал. Он не перебивал. Не задавал вопросов. Не двигался. Но Ирина, сидящая напротив него, видела, что происходит с его лицом. Это был необычный гнев. Не было сжатых челюстей. Ни покрасневших глаз. Ни сжимающихся кулаков. Вместо этого выражение лица Константина стало совершенно плоским. Как замёрзшее озеро. И это было самое страшное, что Ирина когда-либо видела. Потому что она поняла, что он не пытается сдержать свою ярость. Он позволяет ей замёрзнуть во что-то более холодное, более точное и более смертоносное.
Когда Анастасия закончила, Константин встал. Достал телефон. Набрал Дмитрия. И сказал три слова голосом, который Ирина никогда не слышала, чтобы он использовал. Голосом, лишённым эмоций и плоским, как металл.
— Привези Карину сюда…
Обсуждение закрыто.