Голос был тихий, осторожный; этот ребенок давно научился не занимать слишком много эмоционального пространства, даже в момент потери, даже когда имел полное право кричать. «Посиди здесь», — Евгения отступила к двери, потому что ей нужно было, чтобы дочь не видела ее лица, когда она узнает правду.
Молчаливое страдание Лизы, ее сдержанность, ее готовность винить себя даже сейчас — все это медленно превращалось внутри Евгении в топливо, в тяжелый материнский гнев, которому еще предстояло найти выход. Евгения нашла семью на кухне, где все выглядело до отвращения обыденно, до тошноты привычно.
Мать сидела у окна с кружкой и телефоном в руках, демонстрируя позу женщины, которая держит весь мир на честном слове и страшно от этого устала. Отец листал что-то на планшете за столом с видом человека, уверенного, что вселенная всегда найдет для него удобное место и мягкое кресло.
Алена устроилась на стуле с каким-то зеленым смузи, который пила маленькими глотками, и даже не подняла глаз, когда Евгения вошла, всем своим видом показывая, что разговор еще не начался, а ей уже скучно. Константина не было видно — вероятно, торчал на участке, руководил рабочими, изображая хозяина положения, хотя за всю жизнь не заработал и десятой части того, что сейчас закапывалось в землю под бассейн.
«Где виолончель Лизы?» — Евгения задала вопрос прямо, без предисловий и вежливых расшаркиваний, и ее собственный голос показался ей чужим: слишком твердым, слишком взрослым для этого дома. Людмила Петровна подняла взгляд от телефона, и в ее глазах мелькнуло что-то похожее на досаду; не вину, не смущение, а именно досаду, как будто Евгения задала неуместный вопрос в неподходящий момент. «Женя, ну что ты сразу с порога? Даже не поздоровалась». «Где виолончель?»
Михаил Николаевич тяжело вздохнул, и Евгения узнала эту манеру: так вздыхают, когда объясняют очевидное несмышленому ребенку, который почему-то до сих пор не научился понимать простых истин. Он отложил планшет, потер переносицу и, наконец, произнес: «Мы продали».
Эти два слова упали в тишину кухни с каким-то окончательным, необратимым звуком; так падает молоток судьи, так захлопывается дверь, которую уже не откроешь. «Продали, — повторила Евгения, и слово застряло у нее в горле. — Виолончель Лизы? Которую ей подарила баба Надя? Это была семейная реликвия».
Людмила поставила кружку на стол чуть громче, чем требовалось, обозначая свое раздражение: «Она просто стояла там без дела, бабушка ею все равно не пользовалась, пылилась в углу. Коллекционер из Киева дал хорошую цену, почти четыре миллиона, перевод на карту, все официально, с договором». «Официально…» — Евгения почувствовала, как что-то внутри нее начинает закипать; медленно, тяжело, неостановимо, как вода в чайнике, которую забыли снять с огня. — «Вы продали вещь, которая принадлежала моей дочери, и называете это «официальным»?»
Алена фыркнула, не отрываясь от своего смузи, даже не удостоив сестру взглядом: «Ей одиннадцать лет, Жень, какая ей разница, на чем пиликать? Дети в этом возрасте вообще каждый месяц новые увлечения находят: сегодня виолончель, завтра танцы, послезавтра рисование, возьмете напрокат что-нибудь в музыкалке, и все, никакой трагедии». «С Лизой все будет нормально», — добавил отец, и эта фраза, как всегда, должна была закрыть тему. — «Ученические виолончели в школах есть, ничего страшного не случилось, мы делаем что-то хорошее для детей».
Людмила кивнула в сторону окна, за которым виднелась стройка с ее горами земли и арматурой: «Матвею и Амелии нужен бассейн, им нужно где-то плавать летом, а не торчать в душном доме; они здесь живут, понимаешь, постоянно, каждый день, а твоя Лиза приезжает раз в месяц, от силы два». Евгения стояла посреди кухни, и ей казалось, что пол под ногами качается, хотя на самом деле все было неподвижно: и кафельная плитка, и стол с остатками завтрака, и лица родственников, смотревших на нее с разной степенью раздражения. «Ты вечно из Лизы какую-то сиротку казанскую делаешь», — Алена наконец подняла глаза, и в них не было ничего, кроме скуки и легкого презрения. — «Драму на пустом месте разводишь, все у нее нормально, ты же рядом, чего еще надо?»
Слово «ты» прозвучало как приговор: мол, чего еще нужно ребенку-разведенки, какие там виолончели за миллионы, какие таланты и консерватории? Сиди тихо и радуйся, что вообще пускают в приличный дом, что не забыли позвать на праздники. «Женя», — голос матери стал предупреждающим, с той стальной ноткой, которая не допускала возражений. — «Не вздумай рассказывать бабушке, слышишь меня? Ей нельзя волноваться, она только привыкает к пансионату, только начала там осваиваться, не трепли ей нервы своими жалобами». Евгения поняла с абсолютной ясностью: они имели в виду «не трепли нервы нам», потому что бабушкины нервы их никогда не интересовали.
Она вернулась в музыкальную комнату, где Лиза сидела на краешке кресла, сложив руки на коленях; маленькая, тихая, готовая услышать плохие новости и не создавать из-за них проблем, не плакать, не кричать, не требовать справедливости. Евгения присела рядом, взяла дочь за руку — пальцы у Лизы были холодные, несмотря на теплый майский день — и сказала то, что должна была сказать, хотя каждое слово давалось ей с трудом: «Поехали домой, зайка». Лиза кивнула, даже не спросила почему, не потребовала объяснений, просто встала и пошла к двери. «Женя!» — крикнула мать им вслед, когда они уже выходили из дома, и голос ее разнесся по коридору. — «Бабушке ни слова! Ты слышала меня?!»
Евгения не ответила и не обернулась; она слышала, но ей было уже все равно, потому что в этот момент она приняла решение, твердое и окончательное: бабушка узнает все. В тот же вечер Лиза репетировала на потрепанной виолончели, которую преподавательница в музыкальной школе держала для таких случаев. Инструмент был старый, видавший виды, с царапинами на деке и разболтанными колками, и звук из него выходил тусклый, приглушенный, похожий на картонную коробку с натянутыми веревками вместо струн. Лиза не жаловалась, не морщилась, не откладывала смычок в сторону; она поправляла осанку, сосредотачивалась, пробовала снова и снова, и каждый раз, когда звук получался тонким и неправильным, она сильно моргала, удерживая что-то внутри.
«Я все равно буду заниматься», — сказала она наконец, опуская смычок и глядя на мать. — «Просто сложнее стало, но я справлюсь». Евгения стояла в дверном проеме их маленькой квартиры, делая вид, что просто наблюдает, что все в порядке, что ее ребенка только что не ограбили собственные родственники ради бассейна для чужих детей. «Мам…» — Лиза подняла на нее глаза, и в этих глазах была не злость, не возмущение, а что-то гораздо более страшное — сомнение в себе. — «А может, баба Надя… может, она еще не хотела, чтобы это мое было? Может, я что-то не так сделала? Чем-то ее обидела?»..
Обсуждение закрыто.