Одну из комнат на втором этаже она превратила в музыкальное убежище: там поддерживалась нужная температура, работал увлажнитель воздуха, на полках теснились старые ноты еще советских изданий с пожелтевшими страницами.
На шкафу висел замок — не декоративный, а настоящий, крепкий, потому что Надежда Леонтьевна, по ее собственным словам, родилась не вчера и хорошо понимала природу людей, с которыми жила под одной крышей.
Именно здесь хранилась старинная виолончель европейского мастера XIX века, инструмент стоимостью около четырех миллионов гривен, который Надежда Леонтьевна официально подарила правнучке. «Твоя левая рука слишком громко разговаривает», — говорила она во время занятий, поправляя Лизину хватку двумя сухими пальцами, на которых поблескивало старое обручальное кольцо. «Это как?» — Лиза хихикала, не отрывая глаз от грифа. «А вот так: она командует, когда должна слушаться, попробуй еще раз, мягче».
Лиза пробовала, и прабабушка кивала: «Лучше, вот это было лучше». Без пустых похвал, без рассеянного «молодец» с одновременной проверкой телефона, как это делали другие взрослые. Музыкальный талант, который обошел Евгению стороной, передался напрямую от прабабушки к правнучке, создавая между ними особую связь, которую остальная семья не понимала, не ценила и втайне презирала. «Баба Надя, а можно я останусь тут ночевать?» — спрашивала Лиза после каждого урока, убирая виолончель в футляр с той бережностью, с какой обращаются с живыми существами. «Нельзя, зайка, маме будет скучно одной». «А если мама тоже останется?»
Надежда Леонтьевна улыбалась так, что морщины вокруг глаз становились глубже и добрее, и гладила правнучку по голове. Для Лизы эта комната была убежищем — местом, где не нужно извиняться за свое существование, где можно смеяться в полный голос и занимать столько пространства, сколько хочется.
Она говорила, что здесь пахнет старыми нотами и мятным чаем, а Евгения про себя добавляла: здесь пахнет человеком, который все еще верит в необходимость соблюдения личных границ. Виолончель хранилась в доме, а не в съемной квартире Евгении, по практическим причинам: однокомнатная квартира не предназначена для антикварного инструмента стоимостью в миллионы, соседи через стену жалуются на звук репетиций, нет никаких условий для поддержания нужной температуры.
Лиза занималась в детской музыкальной школе при Днепровской филармонии, и педагоги в один голос отмечали ее редкий природный дар. Задолго до описываемых событий Надежда Леонтьевна заказала независимую оценку виолончели у сертифицированного эксперта, тщательно сфотографировала ее со всех сторон, задокументировала серийные номера и клейма мастера, оформила страховку на полную стоимость.
Однажды она показала эту папку Евгении, перебирая бумаги сухими, но твердыми пальцами. «Это не просто память, Женечка, это ценность. Люди странно себя ведут, когда речь идет о ценных вещах, даже самые близкие, особенно самые близкие».
«Бабушка, да кому она нужна, эта виолончель?» — «Всем, Женечка, всем нужна, ты просто пока этого не понимаешь, но поймешь, к сожалению, поймешь». Более того — и это выяснится позже — Надежда Леонтьевна оформила виолончель как дар несовершеннолетней Лизе через нотариуса, со всеми полагающимися печатями и подписями.
Договор дарения заверил Захар Львович Ушеров, давний друг семьи и нотариус с 40-летним стажем. Это означало, что юридически виолончель принадлежала не семье, не Надежде Леонтьевне лично, а Лизе, и до ее совершеннолетия распоряжаться инструментом могла исключительно мать, то есть Евгения.
В семье эти приготовления воспринимались как бабушкины причуды: старушка со своими папочками и бумажками, нечем ей заняться на старости лет.
На деле это был стратегический ход человека, который знает: когда придет время, слова не помогут, а документы помогут. Примерно два с половиной месяца назад Надежда Леонтьевна переехала в частный пансионат для пожилых на окраине города. Людмила Петровна описывала это место всем знакомым как идеальное: «Там за ней профессионально ухаживают», — говорила она по телефону, понижая голос до доверительного полушепота. — «Ей там спокойнее, поверьте, мы все устали, это ведь несправедливо, когда одни тянут, а другие в стороне»…
Обсуждение закрыто.