Лиза, 11-летняя дочь старшей сестры Евгении, приезжала сюда на выходные и каникулы и каждый раз заново училась быть тихой, вежливой, благодарной за само право находиться в этих стенах. «Потише, Лизонька!» — говорила бабушка Людмила с улыбкой, которая никогда не достигала глаз, стоило девочке засмеяться чуть громче обычного или слишком быстро пробежать по лестнице. «Да я просто… потише», — и Лиза замолкала, привычно сжимаясь, занимая меньше места, так же естественно, как другие дети учат таблицу умножения. Это было не осознанным выбором, а чистым выживанием: ребенок безошибочно чувствует, где его терпят, а где ждут, и подстраивается под правила игры без всяких объяснений.
Если Лизе что-то требовалось — будь то стакан воды, помощь с домашним заданием или просто внимание — это воспринималось как досадная помеха, как лишнее усилие, которого можно было бы избежать. Евгения Михайловна Широкова, мать Лизы, осознавала эту динамику, но долгое время принимала ее как данность, как погоду или законы физики. Она сама выросла в этой семье, где научилась не быть сложной, не создавать проблем, не требовать того, что ей причиталось по праву.
После развода, когда муж бросил их с трехлетней Лизой ради какой-то коллеги с работы, Евгения осталась одна в съемной однушке на окраине Днепра, и родители восприняли это как личное оскорбление, как доказательство того, что старшая дочь не справляется с жизнью, что они предупреждали, что этот брак до добра не доведет.
Алена же вышла замуж за Константина, который хоть и не блистал карьерными успехами и все время менял работу, зато была «при муже», а это, по мнению Людмилы Петровны, значило куда больше любых дипломов и должностей. «Женя, ты могла бы чаще звонить», — говорила мать по телефону, и в ее голосе упрек всегда маскировался под заботу, а обвинение – под материнскую тревогу.
«Я звоню каждую неделю, мам, иногда дважды; Алена звонит каждый день, иногда по несколько раз». «Алена живет с вами в одном доме, ей не нужно звонить, она может просто спуститься на кухню».
В трубке наступала пауза и тяжелый вздох, отрепетированный годами, и разговор переходил к другим темам, оставляя после себя знакомый горький осадок — ощущение, что ты снова сделала что-то не так, хотя и не понимаешь, что именно.
Евгения долго верила, что быть легкой — значит быть любимой, что если не создавать проблем, то тебя оценят, заметят, примут в круг избранных. Только с годами она поняла страшную правду: это не делает тебя любимой, это просто делает жизнь удобной для всех остальных. Одному человеку дарят любовь, другому дают поручения, и Лиза, впитывая эти уроки как губка, формировалась как ребенок, который не умеет требовать свое, который первым делом спрашивает себя: «Может, я сделала что-то не так?», даже когда ее обижают.
Надежда Леонтьевна Хромова, прабабушка Лизы и законная хозяйка дома, была совсем другой породы. Ей исполнилось 83 года, и она давно перестала притворяться, что не замечает происходящего вокруг. Дочь с зятем вели себя так, будто дом принадлежит им: распоряжались комнатами, приглашали гостей, затевали ремонты. Но Надежда Леонтьевна не устраивала сцен и не читала морали; она действовала иначе, тоньше и эффективнее, понимая, что слова в этой семье давно обесценились….
Обсуждение закрыто.