— спросила она. — Домой возвращаться, наверное, не хочется.
Ольга покачала головой. Домой? В ту квартиру, где они прожили с Сергеем столько лет, где каждая вещь напоминала о нем? Нет, туда она не могла. Не сейчас. Может быть, никогда.
— У меня есть комната, — вдруг сказала Елена Ивановна. — Небольшая, но чистая. Переночуете у меня, а завтра решите, что делать дальше.
Ольга хотела отказаться — она и так слишком многим была обязана этой женщине, — но сил спорить не осталось. Она просто кивнула и позволила увезти себя из отделения, усадить в такси, довезти до старого пятиэтажного дома на окраине города.
Квартира Елены Ивановны была маленькой, но уютной. Везде цветы: на подоконниках, на полках, даже на холодильнике стоял горшок с геранью. Пахло теми же травами, что и от самой хозяйки: мятой, чабрецом, чем-то еще, неуловимо знакомым. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках, вышитые салфетки лежали на комоде, а в углу тихо тикали часы с кукушкой.
— Располагайся, — Елена Ивановна указала на диван, застеленный клетчатым пледом. — Я сейчас чаю заварю и поесть соберу. Ты весь день не ела толком.
Ольга села на диван и огляделась. Здесь было так не похоже на их с Сергеем квартиру — современную, с модной мебелью и минималистичным дизайном, которую он так любил. Здесь было старомодно, просто, но как-то по-настоящему тепло. Как у бабушки в деревне, куда Ольга ездила в детстве на летние каникулы.
Елена Ивановна вернулась с подносом: чай в пузатом заварнике, тарелка с домашними пирожками, мед в стеклянной банке. Села напротив, в старое кресло с вытертыми подлокотниками, и стала разливать чай по чашкам.
— Ешь, — сказала она. — Пирожки с капустой, сама пекла вчера. И не думай пока ни о чем. Завтра будешь думать, а сегодня отдыхай.
Ольга взяла пирожок и откусила. Он был вкусный: тесто мягкое, начинка сочная, с легкой кислинкой квашеной капусты. Она вдруг поняла, что действительно голодна, и съела один пирожок, потом второй, потом третий. Елена Ивановна смотрела на нее с тихой улыбкой и подливала чай.
— Вот и хорошо, — приговаривала она. — Вот и правильно. Тело знает, что ему нужно.
Когда Ольга наконец насытилась, она откинулась на спинку дивана и посмотрела на хозяйку.
— Елена Ивановна, — сказала она, — расскажите мне о себе. Вы сказали, что работали медсестрой.
Женщина кивнула, и в ее глазах появился тот особый свет, который бывает у людей, когда они вспоминают что-то важное.
— Сорок лет в хирургии. Начинала еще девчонкой, сразу после училища. Операционная сестра, знаешь, что это такое? Это когда стоишь рядом с хирургом часами, подаешь инструменты, следишь за каждым его движением. Учишься читать людей по глазам, по рукам, по дыханию. Там, в операционной, нельзя ошибаться. Одно неверное движение — и человек на столе может умереть. — Она помолчала, глядя куда-то в прошлое. — Я много чего навидалась за эти годы. И хорошего, и плохого. Видела, как люди умирают и как рождаются. Видела, как любовь спасает там, где медицина бессильна, и как ненависть убивает вернее любой болезни. Научилась замечать вещи, которые другие не видят. Не потому, что я особенная, просто работа такая была.
— А семья? — осторожно спросила Ольга. — У вас есть кто-то?
Елена Ивановна покачала головой.
— Был муж когда-то. Хороший человек, врач, вместе работали. Умер пятнадцать лет назад — сердце. Детей Бог не дал. Так что живу одна, с цветами своими да с кошкой. Была кошка, Мурка, тоже умерла в прошлом году. Старенькая была, восемнадцать лет прожила. — В ее голосе не было жалости к себе, только тихая грусть и принятие.
— А сегодня автобусом куда ехали? — спросила Ольга.
— К подруге, в деревню. У нее день рождения завтра, семьдесят пять лет. Хотела пораньше приехать, помочь с готовкой. Да вот видишь, как вышло.
Ольга почувствовала укол вины.
— Простите. Из-за меня вы не доехали, и показания эти, и полиция…
— Глупости, — Елена Ивановна махнула рукой. — Позвонила я Нине, объяснила. Она все поняла. Завтра поеду, успею еще. А сегодня? Сегодня я там, где должна быть. Рядом с тобой.
Они помолчали. За окном темнело, и уличный фонарь бросал на стену желтые блики. Часы с кукушкой пробили восемь раз.
— Елена Ивановна, — Ольга заговорила тихо, почти шепотом. — Как вы думаете? Почему он это сделал? Мы же двадцать лет вместе прожили. Двадцать лет? Неужели все это время он меня ненавидел? Или притворялся? Или… — Она не смогла закончить. Слезы снова подступили к глазам, и она закрыла лицо руками.
Елена Ивановна пересела к ней на диван и обняла за плечи.
— Не думаю, что он тебя ненавидел, дочка. Скорее всего, он даже любил по-своему, как умел. Но есть люди, у которых внутри что-то сломано. Что-то важное, что позволяет отличать свое от чужого, любовь от собственности. Для таких людей близкий человек — это не человек, а вещь. А вещь можно использовать, можно выбросить, когда надоест. Можно даже уничтожить, если она мешает получить что-то другое.
Ольга подняла заплаканное лицо.
— Но дача… Это же просто дом. Деревянный домик с участком. Разве это стоит человеческой жизни? Двадцати пяти жизней?
Обсуждение закрыто.