Медсестра посмотрела на нее. На ее старые кроссовки, на простенькое платье, на лицо, полное такой взрослой, неподдельной боли. И она поняла. Поняла, что девочка говорит не просто из страха. Она говорит из опыта. Из самого страшного опыта, который может быть у ребенка.
В коридоре послышались шаги. Дежурный охранник. Его тяжелые ботинки мерно стучали по полу. Они приближались. Медсестра резко встрепенулась. Шаги будили ее от оцепенения. Протокол. Инструкция. Нужно звать на помощь. Нужно поднимать тревогу.
Но Лиза вдруг бросилась к ней. Не чтобы ударить или кричать. Она просто схватила ее за руку. Детские пальцы впились в халат.
— Тетя… — голос Лизы срывался на шепот. — Пожалуйста. Посмотри сама. Возьми фонарик. Посмотри, пока он не спрятался обратно. Увидишь. Только увидь.
В ее глазах была не детская просьба. Это была мольба. Последняя надежда. И в этой надежде было столько отчаяния, что у медсестры екнуло сердце.
Шаги в коридоре затихли. Охранник, видимо, остановился у окна.
Медсестра посмотрела на дрожащую руку девочки. Потом на бледное лицо Артема. Потом на маленький фонарик, который все еще сжимала Лиза. Вся ее жизнь, ее карьера, ее разум кричали одно: позови врача, соблюдай правила. Но что-то другое, глубже, тише смотрело в глаза этому восьмилетнему ребенку, который потерял отца и сейчас пытался спасти чужого мальчика. И это «что-то» прошептало: «А если она права? А если сейчас позвать, они потратят время на споры? А если они опять не увидят?»
Медсестра глубоко вдохнула. Ее лицо было пепельно-серым.
— Дай, — тихо сказала она, и ее голос почти не дрожал.
Она взяла фонарик из рук Лизы. Ее пальцы были холодными, но твердыми. Она шагнула к кровати. Лиза замерла позади, сжимая кулачки у груди, словно молясь.
Медсестра осторожно, уже профессиональным движением, наклонила голову Артема. Она включила фонарик. Луч света снова проник в темноту его рта. Лиза видела, как напряглась спина медсестры. Как она задержала дыхание. Как ее глаза широко открылись, вбирая в себя невероятное, невозможное зрелище.
Прошло пять секунд. Десять. Медсестра не двигалась. Она просто смотрела. Потом она медленно выключила фонарик. Отстранилась. Поставила фонарик на тумбочку.
Она обернулась к Лизе. Ее лицо было не просто испуганным. Оно было другим. Твердым. Решительным. В нем была та самая страшная ясность, которая приходит, когда сомнения кончаются.
— Сиди здесь, — тихо, но очень четко сказала она Лизе. — Не подходи к нему. Сейчас.
Она быстрыми шагами направилась не к телефону, чтобы звать главного врача. Она направилась к стерильному шкафу с инструментами у стены. Ее руки, уже не дрожа, выбрали длинный, тонкий хирургический пинцет с зазубренными кончиками и прозрачную пластиковую емкость с плотной крышкой.
Она вернулась к кровати. Поставила емкость рядом.
— Артем, — сказала она громко и четко, хотя он и не слышал. — Сейчас будет немного неприятно. Держись.
И она снова взяла фонарик. И снова направила луч.
Лиза, забыв про все запреты, сделала шаг вперед. Она видела, как блеснули стальные бранши пинцета в свете фонарика. Видела, как они осторожно, но уверенно вошли в открытый рот мальчика. Медсестра замерла в сложной, напряженной позе. Все ее существо было сосредоточено на кончиках инструмента, на том, что она видела внутри…
Обсуждение закрыто.