— спросила она.
— Нельзя, девочка. Ты к кому-нибудь можешь пойти? К родственникам, соседям?
У Маши никого не было. Бабушка умерла, папа сбежал, других родственников она не знала. Соседи были просто соседями, чужими людьми.
— Я сама справлюсь, — сказала она.
Врач посмотрел на нее с сомнением, но ничего не сказал. Скорая уехала, и Маша осталась одна в пустой квартире, которая вдруг показалась ей огромной и холодной. Она не плакала, слезы почему-то не шли. Она села на диван, обняла подушку, которая пахла мамой, и стала ждать. Ночью она не спала, сидела у телефона, ждала звонка из больницы. Звонка не было.
Утром она пошла в школу, потому что не знала, что еще делать. Учительница что-то говорила, одноклассники смеялись над чьей-то шуткой, а Маша смотрела в окно и думала о маме. После школы она поехала в больницу. На автобусе, одна, с рюкзаком за спиной. Охранник на входе не хотел пускать — к детям в реанимацию нельзя. Но Маша сказала «это моя мама» таким голосом, что он отступил.
Мама лежала в палате, подключенная к каким-то трубкам и приборам. Лицо серое, глаза закрыты, дыхание тяжелое. Рядом сидела медсестра, молодая, с добрыми глазами.
— Ты дочка? — спросила она. — Как тебя зовут?
— Маша.
— Мама твоя очень болеет, Маша. Но врачи стараются. Ты молодец, что пришла.
— Она выздоровеет?
Медсестра не ответила сразу, и Маша поняла, что ответ будет не таким, как хочется.
— Мы делаем все возможное. Но ей нужна операция. Сложная. И лекарства. Очень дорогие.
— Насколько дорогие?
Медсестра назвала сумму, и у Маши закружилась голова. Это было больше, чем мама зарабатывала за полгода. Больше, чем они когда-либо видели в одном месте.
— Ты не волнуйся, — сказала медсестра, видя ее лицо. — Может, родственники помогут? Или фонды есть благотворительные?
Маша кивнула, хотя знала: родственников нет, а благотворительные фонды — это долго. Слишком долго. Она сидела рядом с мамой до вечера, держала ее за руку и думала. Думала о том, кто мог бы помочь. Кто мог бы достать такие деньги?
Ответ был один. Но от этого ответа становилось больно и страшно. Она нашла визитку в ящике стола — мама не выбросила, хотя говорила, что выбросила. «Дмитрий Андреевич Верховский, генеральный директор Верховстрой». Телефон, адрес офиса, электронная почта. Маша смотрела на визитку и думала о том, что сейчас сделает.
Он ее предал. Ну, не предал, просто не защитил, что может, еще хуже. Его жена подставила маму, а он ничего не сделал. Но он был единственным человеком, который мог помочь. Единственным, у кого были деньги и кто хотя бы немного их знал.
Она позвонила в 9 утра, когда в офисе наверняка уже были люди. Трубку взяла секретарь, женщина с голосом таким вежливым, что он казался ненастоящим.
— Добрый день, компания «Верховстрой», меня зовут Алина, чем могу помочь?
— Мне нужен Дмитрий Андреевич. Это срочно.
— Дмитрий Андреевич сейчас на совещании. Могу записать вас на прием.
— Скажите ему, что звонит Маша Тихомирова. Девочка, которая вытащила его из воды. Он поймет.
Пауза.
— Подождите минуту.
Маша ждала. Минута растянулась в две, в три. Потом в трубке щелкнуло, и знакомый голос произнес:
— Маша? Это правда ты?
— Я. Мне нужна помощь. Мама умирает.
Снова пауза, но короче.
— Где ты? Я приеду.
Он приехал через час, не в офис, а в больницу, куда Маша сказала ехать. Вышел из черной машины, огляделся, увидел ее у входа и почти побежал.
— Маша! Господи! Что случилось?
Она рассказала. Про пневмонию, про операцию, про лекарства. Про деньги, которых нет. Дмитрий слушал молча, лицо его темнело с каждым словом.
— Почему мне не позвонили сразу?
— Потому что вы нас бросили, — сказала Маша, и слова вышли жесткими, острыми, как осколки. — Потому что ваша жена подставила маму, и вы ничего не сделали.
Он отшатнулся, будто она его ударила.
— Маша, я… Я не знал. То есть, я знал, что Кира… Но я не думал, что это правда она. Неважно. Мне сейчас неважно, кто виноват.
— Мне нужны деньги на операцию. Вы можете помочь или нет?
Он смотрел на нее, семилетнюю девочку — почти восьмилетнюю — которая стояла перед ним с красными от бессонницы глазами и говорила как взрослая. Как человек, который уже видел слишком много для своего возраста.
— Могу, — сказал он. — Конечно, могу. Веди меня к врачам.
Врачи были удивлены, когда узнали, кто пришел. Дмитрий Верховский был не просто миллионером, он был одним из тех миллионеров, которых знали в городе. Строитель, меценат, человек, чье имя мелькало на табличках новых зданий и в новостях.
— Чем могу помочь? — спросил он главврача, и тон его был таким, что понятно: это не вопрос, это ультиматум. — Деньги не проблема. Лекарства — достаньте любые, из-за границы, мне не важно. Операцию назначьте на ближайшее время, лучших хирургов. Все, что нужно для ее спасения — оно будет.
Маша стояла рядом и смотрела, как врачи кивают, записывают, суетятся. Как серые стены больницы вдруг становятся не такими безнадежными. Как появляется что-то, чего не было раньше — надежда.
— Спасибо, — сказала она Дмитрию, когда они вышли в коридор.
Он присел перед ней на корточки, как тогда, в первую встречу.
— Не благодари. Это я должен благодарить. За то, что ты позвонила. За то, что дала мне шанс исправить. Хотя бы что-то.
— Вы исправите?
Обсуждение закрыто.