— спросила Маша, когда объявили танец молодых.
— Еще немного, солнышко. Скоро.
Они смотрели, как Дмитрий и Кира кружатся под медленную музыку. Красивая пара: он высокий и темный, она высокая и светлая. Как в кино. Но Маше казалось, что в этом кино что-то неправильно. Что-то фальшивое, как елочная игрушка, которая блестит снаружи, а внутри пустая. Когда танец закончился, Дмитрий поцеловал Киру, и все захлопали. Мама не хлопала, она смотрела куда-то в сторону, на окно, за которым темнело небо.
— Пойдем, — сказала она наконец. — Нам пора.
После свадьбы все изменилось. Дмитрий перестал приезжать. Не сразу, постепенно: сначала раз в неделю, потом раз в две, потом совсем. Мама сказала, что это нормально: у него теперь семья, жена, заботы. Но Маша видела, что мама грустит, хотя и старается этого не показывать.
Работа, правда, осталась. Мама каждый день ездила на объекты компании, следила за здоровьем рабочих, писала какие-то отчеты. Ей нравилось, это было видно. Она рассказывала про людей, которых лечила, про смешные случаи, про то, как один рабочий боялся уколов так, что упал в обморок от одного вида шприца.
Но однажды вечером мама пришла домой не такая, как обычно. Лицо серое, руки дрожат, глаза красные.
— Что случилось? — испугалась Маша.
— Ничего, солнышко. Просто… Тяжелый день.
Но Маша видела, что это не просто тяжелый день. Что-то произошло, что-то плохое. И она была права. Через неделю мама потеряла работу. Она не сразу сказала, несколько дней делала вид, что все нормально, уходила утром и возвращалась вечером. Но потом Маша нашла ее на кухне, плачущую над чашкой остывшего чая, и правда вышла наружу.
— Меня уволили, — сказала мама.
— За что?
— Якобы я украла лекарства. Обезболивающие, для себя. Сказали, что нашли у меня в шкафчике.
— Но ты же не крала!
— Конечно, не крала. Кто-то подложил. Но доказать я не могу.
Маша не понимала. Кому нужно было подкладывать маме лекарства? Зачем? Ответ пришел сам через несколько дней, когда позвонил Дмитрий. Маша слышала разговор, мама не закрыла дверь в комнату.
— Вера Сергеевна, мне очень жаль. Я пытался разобраться, но… Доказательства против вас. Запись с камеры, показания коллег… — Его голос был виноватым, растерянным. — Я не верю, что вы это сделали, но руки у меня связаны. Кира… Она настаивает. Говорит, что нельзя держать в компании человека с такой репутацией.
«Кира… Конечно, Кира…» Маша вспомнила ее холодные глаза на свадьбе, ее взгляд на маму — расчетливый, опасный. Это она все устроила.
— Квартира… Квартира остается за вами, — продолжал Дмитрий. — Это меньшее, что я могу сделать. И я постараюсь найти вам другую работу, через знакомых.
— Не нужно, — сказала мама. Голос ее был спокойным, мертвым. — Спасибо за все, Дмитрий Андреевич. Мы справимся.
Она положила трубку и долго сидела неподвижно, глядя в стену. Маша подошла и обняла ее сзади, уткнувшись носом в мамины волосы.
— Мам…
— Что, солнышко?
— Мы правда справимся?
Мама повернулась, взяла ее лицо в ладони, посмотрела в глаза.
— Правда. Мы всегда справлялись, и сейчас справимся. Мы же команда, помнишь?
— Помню.
Они сидели так, обнявшись, пока за окном не стемнело. А потом мама встала, вытерла глаза и сказала:
— Ладно. Хватит киснуть. Завтра начнем искать новую работу. А сегодня — мороженое. Ты как?
— Я — за.
Мороженое было из дешевого магазина, ванильное, с шоколадной крошкой. Но Маше оно показалось самым вкусным в мире.
Новую работу мама нашла только через месяц. Не такую хорошую, как прежняя, снова в поликлинике, снова сутки через трое, снова копейки. Но хотя бы что-то. Квартиру они не потеряли, Дмитрий сдержал слово. Но мама чувствовала себя там как в ловушке, как будто каждая стена напоминала ей о том, что произошло.
— Может, переедем? — спросила она однажды.
— Куда?
— Не знаю. Найдем что-нибудь попроще. Своё, не подаренное.
Маша понимала. Ей тоже было неуютно в этой квартире теперь, когда она знала, откуда все взялось. Как будто вещи вокруг были не совсем настоящими, декорациями к спектаклю, который закончился. Но переезд требовал денег, а денег не было. Поэтому они остались.
Прошло лето, наступила осень. Маша пошла в третий класс, мама работала, жизнь вошла в какую-то колею — не такую радостную, как раньше, но терпимую. Они научились не вспоминать про Дмитрия, про Киру, про всё, что было. Как будто это случилось с кем-то другим, в какой-то другой жизни.
А потом, в конце октября, мама заболела. Сначала просто кашель — простыла на работе, ничего страшного. Потом температура, которая не спадала. Потом слабость такая, что мама не могла встать с кровати.
— Вызови скорую, — попросила она Машу хриплым голосом.
Маша вызвала. Приехали врачи, посмотрели, покачали головами.
— В больницу надо, — сказал один из них, пожилой мужчина с усами. — Похоже на пневмонию, и тяжелую.
Мама уезжала на носилках, бледная, с закрытыми глазами. Маша стояла рядом и держала ее за руку до самого конца, пока двери скорой не закрылись.
— А мне с ней можно?
Обсуждение закрыто.