Мама не ответила. Она просто обняла Машу так крепко, что стало трудно дышать, и долго не отпускала.
Вечером они все-таки испекли шарлотку, хотя яблоки немного подгорели, потому что мама все время отвлекалась и смотрела на Машу, будто проверяя, что та на месте.
Квартира у них была маленькая, однушка в старой хрущевке на окраине города. Обои отклеивались в углах, батарея грела еле-еле, а окно на кухне было заклеено пленкой, потому что треснуло прошлой зимой, и на новое не хватило денег. Но мама старалась делать уютно: на подоконнике стояли герани, на стене висели Машины рисунки, а на полке — фотография бабушки в рамке, которую они вместе украсили ракушками с моря. Маша не помнила море, они ездили туда, когда ей было три года, еще до того, как бабушка заболела и все деньги ушли на лекарства.
Папу Маша тоже не помнила. Мама сказала однажды, что он был хорошим человеком, но слабым, и что, когда узнал про болезнь бабушки и понял, что им придется тяжело, он просто ушел. Сбежал, сказала мама тогда, и голос у нее был такой, что Маша больше никогда не спрашивала про папу.
Вера работала медсестрой в детской поликлинике, сутки через трое, иногда чаще, если кто-то заболевал и нужно было подменить. Зарплата была маленькой, но стабильной, и еще ей разрешали брать просроченные лекарства, которые все равно выбрасывали. Маша знала, что деньги – это больное место, что мама плачет иногда по ночам, когда думает, что дочь спит, и что слово «кредит» – плохое слово, от которого мама бледнеет. Но она также знала, что мама ее любит, и что они справляются, и что главное – быть вместе.
Эту ночь Маша спала плохо. Ей снился лед, черный, скользкий, он уходил из-под ног, и она падала в воду, которая была такой холодной, что сводила все мышцы. Она просыпалась, лежала в темноте, слушая дыхание мамы рядом, потом засыпала снова, и снова снился лед.
Утром мама не пустила ее в школу.
— Один день можно пропустить, — сказала она, и это было так непохоже на маму, которая всегда говорила про важность образования, что Маша даже испугалась. Но потом мама улыбнулась, и все стало нормально.
Они завтракали овсянкой с вареньем, когда в дверь позвонили. Мама пошла открывать, и Маша слышала, как она говорит кому-то:
— Да, это здесь. Нет, она в порядке. Проходите.
В комнату вошли двое – мужчина и женщина. Мужчина был тот самый, с пруда. Дмитрий. Только сейчас он выглядел совсем по-другому: сухой, в теплом свитере и джинсах, лицо порозовевшее, глаза живые. Женщина рядом с ним была похожа на модель – высокая, светловолосая, в пальто, которое стоило, наверное, больше, чем все содержимое их квартиры.
— Здравствуй, Маша, – сказал Дмитрий и присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. — Я пришел сказать спасибо.
— Вы уже говорили, – ответила Маша. Она не знала, как себя вести с этими людьми в их красивой одежде, которые смотрели на нее так, будто она какое-то чудо.
— Говорил, но хочу сказать еще раз. Ты спасла мне жизнь. Если бы не ты… — он не закончил фразу, но Маша поняла. — Это моя сестра, Лиза, – добавил он, кивнув на женщину.
Та улыбнулась, но глаза у нее были странные, будто она не очень понимала, зачем сюда пришла.
— Мы хотим вас отблагодарить, – сказала она, и голос был такой же красивый, как она сама, но какой-то неживой.
— Не нужно, – быстро сказала мама. Она стояла в дверях, скрестив руки на груди, и Маша видела, что ей неловко. — Маша просто сделала то, что должен был сделать любой человек.
— Но никто не сделал, – возразил Дмитрий. Он встал и посмотрел на маму. — Я стоял в той воде и видел, как десять взрослых человек смотрят на меня и ничего не делают. А семилетняя девочка поползла по льду. Это непросто.
— Ей восьмой, – машинально поправила мама.
— Тем более. Позвольте мне хотя бы… Я не знаю, что именно вам нужно, но я хочу помочь. Правда хочу.
Повисла пауза. Маша смотрела на маму и видела борьбу на ее лице: гордость против усталости, независимость против здравого смысла.
— У нас все есть, – сказала мама наконец, но голос ее дрогнул.
— Вера Сергеевна, – Дмитрий заметил эту дрожь, – я не хочу вас обидеть. Но я кое-что узнал о вашей ситуации. Пожалуйста, не спрашивайте как, это неважно. Я знаю про кредит, который остался от матери. Про задержки по коммуналке. Про то, что вы работаете на полторы ставки и все равно еле сводите концы с концами.
Мама побледнела.
— Вы что, следили за нами?
— Нет. Просто навел справки. Не для того, чтобы использовать это против вас, а для того, чтобы понять, чем могу помочь.
— Мы не нуждаемся в благотворительности.
— Это не благотворительность. Это долг. Ваша дочь спасла мне жизнь, а я… Я миллионер, Вера Сергеевна. Это глупо звучит, я знаю, но это правда. У меня есть деньги, которые я не успеваю тратить, и люди, которые за эти деньги сделают что угодно. А у вас есть ребенок, который рисковал собой ради незнакомого человека. Позвольте мне хотя бы уравнять счет.
Маша не очень понимала, о чем они говорят, но чувствовала напряжение в воздухе. Мама стояла, как каменная, а Дмитрий смотрел на нее, и во взгляде его было что-то, чего Маша не могла определить. Не жалость, скорее уважение. И еще что-то.
— Может, присядем? — вдруг сказала Лиза, и голос ее стал теплее. — У вас чай есть? Я бы выпила чаю. Замерзла, пока шли.
Это было неправдой, на улице было не так уж холодно, да и пришли они явно на машине. Но что-то в этой неправде разрядило обстановку. Мама кивнула и пошла на кухню.
Маша осталась с гостями.
— У тебя красивые рисунки, — сказал Дмитрий, глядя на стену. — Это кот.
— Это тигр. Но у меня не получаются полоски, поэтому похоже на кота.
— Мне кажется, полоски как раз получились. Просто он… Добрый тигр. Без полосок.
Маша улыбнулась. Ей нравился этот человек, в нем было что-то надежное, несмотря на дорогую одежду и странные слова про миллионы. Лиза села на диван и достала телефон, но Дмитрий посмотрел на нее так, что она его убрала.
— Расскажи мне про себя, Маша, — попросил он. — Что ты любишь? Чем занимаешься?
— Рисую. Читаю книжки. Помогаю маме готовить. Хожу в школу, но там скучно.
— Почему скучно?
— Потому что учительница говорит то, что и так понятно, а когда спрашиваешь про интересное, говорит, что это не по программе.
Дмитрий рассмеялся.
— Знаешь, у меня было то же самое. Я в школе тоже скучал. Потом, правда, стало интереснее, в институте.
— А вы кем работаете?
Обсуждение закрыто.