— Я знаю. Не буду извиняться — слишком поздно, и это ничего не изменит. Но я хочу, чтобы ты знала: я жалею. Каждый день жалею.
Маша не знала, что сказать. Это было так неожиданно, здесь, в больнице, после всех этих лет.
— Мой нынешний муж, хороший человек, — продолжала Кира. — Лучше, чем я заслуживаю. И когда я увидела его там, на каталке… Я поняла, что могу его потерять. И это было так страшно. Я вспомнила, как твоя мать, наверное, боялась. Когда болела. И как я ей не помогла. Как сделала только хуже.
— Это было давно, — сказала Маша. — Все прошло.
— Для тебя, может быть? Для меня — нет.
Они помолчали. В коридоре было тихо, только где-то далеко пищал какой-то прибор.
— Ваш муж поправится, — сказала Маша наконец. — Сердце молодое, крепкое. Врачи говорят, через неделю сможет идти домой.
— Спасибо. — Кира впервые посмотрела на нее прямо. — Спасибо, что сказала. И спасибо, что… не злишься.
— Я врач, — ответила Маша. — Почти врач. Мы не должны злиться на пациентов. Или их родственников.
Она развернулась и пошла по коридору, чувствуя взгляд Киры в спину. Странное было ощущение: как будто что-то закрылось, какая-то дверь, которая столько лет была приоткрыта. Вечером она позвонила маме и рассказала все. Мама слушала молча, только иногда вздыхала.
— И что ты чувствуешь? — спросила она в конце.
— Не знаю.
— Странно. Как будто… Прощение?
— Не знаю. Можно ли это так назвать?
— Можно. Прощение — это когда перестаешь носить в себе тяжесть. Когда отпускаешь. Но я не простила ее специально. Просто перестала злиться.
— Это и есть прощение, солнышко. Оно не всегда громкое и торжественное. Иногда просто перестаешь держать.
Маша думала об этом до самой ночи. О прощении, о злости, о том, как люди меняются и не меняются. О том, что Кира, наверное, всегда была просто несчастной женщиной, которая не умела любить правильно. И о том, что ее собственная жизнь — с мамой, с Димой, с Мишей — сложилась бы совсем по-другому, если бы не тот день на льду.
Она закончила университет с красным дипломом. На выпускной пришла вся семья. Мама, сияющая от гордости, Дима, который фотографировал все подряд, Миша, который уже был подростком и делал вид, что ему скучно, но на самом деле тоже гордился.
— За тебя! — сказал Дима, поднимая бокал в ресторане после церемонии. — За доктора Машу Тихомирову. Или… — он помолчал, — может, доктора Машу Верховскую?
Маша посмотрела на него. Они никогда не обсуждали это — смену фамилии. Она всегда была Тихомировой, как мама до замужества.
— Я думала об этом, — сказала она медленно. — Но решила остаться Тихомировой. Не потому, что не хочу быть частью семьи, я и так часть. Но эта фамилия… Она напоминает мне, откуда я пришла. Кем была, когда все началось.
Дима кивнул.
— Понимаю. И уважаю.
— Но, — добавила Маша, улыбнувшись, — когда буду заполнять документы, в графе «Отец» напишу твое имя. Если ты не против.
Она увидела, как глаза его заблестели. Дима — большой, сильный, успешный мужчина — смотрел на нее и еле сдерживал слезы.
— Не против, — сказал он хрипло. — Конечно, не против. Я… Спасибо тебе, Маша. За все.
Она работала в больнице, в той самой, где когда-то лежала мама. Терапевтом для начала, хотя собиралась специализироваться на кардиологии. Пациенты ее любили — за честность, за внимание, за то, что она всегда находила время поговорить, даже когда времени не было. Коллеги уважали — за профессионализм, за готовность помочь, за то, что никогда не жаловалась на сложную работу.
— Ты прирожденный врач, — сказала ей как-то старшая медсестра, та самая, которая дежурила рядом с мамой много лет назад. — Редкое качество.
— Спасибо.
— Нет, правда. Я много видела молодых докторов. Большинство приходят за деньгами или статусом. А ты — за чем-то другим. За смыслом, что ли?
Маша не знала, что ответить. Смысл — громкое слово. Она просто делала то, что казалось правильным. Как тогда, на льду. Как всегда.
Ей было 25, когда она встретила Антона. Он работал в той же больнице хирургом, молодым и перспективным. Высокий, темноволосый, с улыбкой, которая делала его лицо почти мальчишеским. Они столкнулись в буквальном смысле — в коридоре, когда оба бежали к срочному вызову.
— Простите! — сказал он, подхватив ее за локоть, чтобы не упала.
— Ничего. Я сама не смотрела.
— Вы в третий корпус?
— Да.
— И я. Побежали вместе?
Обсуждение закрыто.