Лед треснул так громко, что Маша даже не сразу поняла: это не ветка, это что-то страшное.
Она стояла на берегу городского пруда с пакетом, в котором лежали две буханки хлеба и пачка самого дешевого печенья. Мама обещала испечь шарлотку, если Маша принесет все до темноты. Декабрьское солнце уже садилось, окрашивая снег в розовый, и девочка торопилась, но этот звук заставил ее замереть.
А потом она увидела: посреди пруда, там, где лед был тоньше всего, барахтался человек. Черное пальто, красивое, как в кино про богатых, мелькало в полынье, руки хватались за края, которые тут же обламывались.
— Помогите! — крикнул мужчина, но голос его был странно тихим, будто он уже устал кричать.
Маша оглянулась: на аллее стояли люди. Женщина в норковой шубе смотрела, прижав руку к груди, но не двигалась. Мужчина в спортивном костюме достал телефон — то ли снимать, то ли звонить, непонятно. Парочка студентов переглянулась и пошла в другую сторону, быстро, почти бегом.
— Вызовите кого-нибудь! — крикнула женщина в шубе, но сама осталась стоять.
Маша смотрела на тонущего человека и думала о том, что мама говорила ей никогда не выходить на лед. Мама говорила много чего: что нельзя разговаривать с незнакомыми, что нельзя брать конфеты у чужих, что нужно быть осторожной, потому что она, Маша, — единственное, что у мамы осталось. Но мама также говорила, что люди должны помогать друг другу, потому что иначе мир превратится в холодное место, где каждый сам за себя.
Маша посмотрела на свой пакет с хлебом, потом на полынью, потом на людей, которые все еще стояли и смотрели. Мужчина в воде уже почти не кричал, он просто держался за край льда и смотрел на берег глазами, в которых Маша даже с такого расстояния видела страх.
Она не помнила, как оказалась на льду. Просто вдруг поняла, что бежит, и что ее валенки скользят, и что сердце колотится так громко, что заглушает все остальное.
— Девочка, куда ты? — крикнул кто-то с берега, но Маша уже не слушала.
Она знала, что нельзя подходить к полынье близко — в школе показывали картинки, объясняли. Поэтому она легла на лед метрах в трех от дыры и поползла. Шарф размотался и волочился рядом, как рыжая змея.
— Уходи! — прохрипел мужчина, когда увидел ее. Зубы его стучали, губы посинели, но глаза были злые. — Уходи отсюда, ребенок, ты провалишься!
Маша не ответила. Она смотрела на него, потом на лед вокруг полыньи, потом на свой шарф. Шарф был длинный, бабушка связала его еще до того, как умерла, и мама говорила, что это память и что его нужно беречь. Но бабушка тоже говорила, что вещи — это просто вещи, а люди важнее.
Маша сняла шарф и бросила один конец в сторону мужчины. Шарф упал в воду рядом с его рукой.
— Хватайтесь! — сказала она голосом, который сама не узнала.
— Я не могу тебя вытащить, — ответил мужчина, но шарф все-таки схватил.
— Вам надо самим. Я буду держать, а вы подтягивайтесь. Только не дергайте сильно, а то я поеду к вам.
Она не знала, откуда взялись эти слова. Может, из какого-то фильма, может, из книжки, которую читала мама. Мужчина смотрел на нее секунду, две, потом кивнул. Он начал подтягиваться, и Маша почувствовала, как шарф натянулся, как ее потащило вперед. Она уперлась валенками в лед, но валенки скользили. Тогда она перевернулась на спину, обмотала шарф вокруг запястья и уперлась пятками. Так было лучше, она почти не двигалась.
Мужчина медленно, очень медленно выползал из воды. Лед под ним трещал, и каждый раз Маша думала, что сейчас он провалится снова, но он не проваливался. Он полз к ней, оставляя за собой мокрый след, и его дорогое пальто было теперь похоже на тряпку. Когда он оказался рядом, Маша увидела, что он совсем не старый, может, как тот актер из сериала, который нравится маме. Лицо красивое, но сейчас серое и страшное.
— Ползем к берегу, — сказала она. — Медленно. Не вставайте.
Они ползли целую вечность. Маша слышала, как на берегу кто-то кричит, как воет сирена — кто-то все-таки вызвал скорую. Она думала о том, что мама будет ругаться, что шарф теперь мокрый и грязный, что хлеб, наверное, уже раздавился в пакете, который она бросила на берегу.
Когда они наконец добрались до твердого берега, Маша села в снег и заплакала. Не от страха — страх она почувствует потом, ночью, когда будет лежать в кровати и вспоминать треск льда. Сейчас она плакала просто потому, что все закончилось, и потому, что очень замерзла, и потому, что мужчина рядом с ней тоже плакал, хотя взрослые мужчины вроде бы не должны.
Вокруг уже суетились люди, появились откуда-то, как тараканы, когда включаешь свет. Женщина в шубе протягивала Маше свой шарф, какой-то мужик звонил по телефону, врачи из скорой бежали с носилками.
— Как тебя зовут? — спросил мокрый мужчина, и зубы его стучали так, что слова выходили рваными.
— Маша. Маша Тихомирова.
— Я Дмитрий. Спасибо тебе, Маша Тихомирова.
Врачи уже тащили его к машине, укутывали в одеяло, но он все оглядывался на нее. Маша смотрела, как скорая уезжает, потом подобрала свой пакет — хлеб и правда помялся, но не сильно — и пошла домой.
Мама встретила ее криком. Не злым, а испуганным: кто-то из соседей уже успел позвонить и рассказать, что видел Машу на льду. Вера Тихомирова, 29 лет от роду, красивая даже сейчас, когда лицо ее было белым от ужаса, схватила дочь за плечи и трясла, спрашивая, что случилось и зачем она это сделала.
Маша рассказала все как было: про треск, про мужчину, про шарф. Мама слушала, и лицо ее менялось: сначала страх, потом удивление, потом какая-то странная гордость, потом снова страх.
— Ты могла утонуть, — сказала она наконец.
— Я знаю.
— Никогда больше так не делай.
— А если бы он умер?…
Обсуждение закрыто.