— Я знаю, — кивнул следователь. — Ваш муж путается в показаниях. Сначала говорил, что вы не знали о снятии денег, потом — что вы были в курсе, но просто забыли. В общем, их версия шита белыми нитками. Детализация звонков и показания банковских служащих говорят против них. Думаю, дело дойдёт до суда. — Он помолчал, потом добавил: — А что касается его заявления в опеку — это просто способ давления на вас. Оно не имеет никакой юридической силы. У вас прекрасные характеристики. Ребёнок ухожен. Не переживайте по этому поводу.
Я вышла из отделения полиции с чувством странного облегчения. Я увидела их страх. Они боялись. Они поняли, что я не шучу, что я пойду до конца.
А вечером случилось то, чего я боялась больше всего. Мне позвонили из Киева.
— Мама! — закричала я.
— Мариночка! Папе сделали операцию.
— Как он? — я затаила дыхание.
— Операция прошла успешно, — в голосе мамы слышались слёзы. — Но он… он в коме. Врачи говорят, нужно ждать.
Мир снова рухнул. Кома. Это страшное слово эхом отдавалось у меня в голове. Я сидела на кухне у Лены, смотрела в тёмное окно и понимала, что самая страшная битва — битва за жизнь моего отца — только началась. И её исход не зависел ни от меня, ни от врачей. Только от Бога и от воли моего папы к жизни.
Сообщение о том, что отец в коме, ударило меня с силой товарного поезда. Все мои проблемы: предательство мужа, война со свекровью, суд — всё это вдруг показалось таким мелким, незначительным по сравнению с этой новой, ужасающей реальностью. Мой папа, мой сильный, надёжный папа, сейчас лежал без сознания за тысячи километров от меня, и его жизнь висела на волоске.
— Марина, что случилось? — Лена вошла на кухню, привлечённая моим долгим молчанием. Она увидела моё лицо и всё поняла без слов. Она просто подошла, обняла меня и дала мне выплакаться.
Я плакала долго, беззвучно. Слёзы текли по щекам, капали на халат. Это были слёзы страха, бессилия и какой-то детской обиды на несправедливость этого мира. Почему именно он? Почему именно сейчас, когда мне так нужна была его поддержка?
Следующие несколько дней слились в один сплошной туман. Я почти не спала, постоянно была на связи с мамой. Она рассказывала, что состояние отца остаётся стабильно тяжёлым, врачи не давали никаких прогнозов. «Нужно просто ждать и верить», — повторяла она. Я слышала, как ей тяжело даются эти слова.
Мишенька чувствовал моё состояние. Он стал тихим, задумчивым. Часто подходил ко мне, обнимал своими маленькими ручками и говорил: «Мамочка, не плачь». Его детская любовь и забота были единственным, что удерживало меня на плаву.
Игорь и его мать, казалось, испарились. После допроса они больше не давали о себе знать. Видимо, их адвокат посоветовал им затаиться. Но их молчание не приносило облегчения; я знала, что это лишь временная передышка.
Через неделю после операции отца, когда я уже начала терять всякую надежду, раздался звонок из Киева.
— Мама, — я схватила телефон, боясь услышать самое страшное.
— Марина! Он очнулся! — её голос срывался от рыданий, но это были слёзы радости. — Он пришёл в себя!
Я закричала от счастья, подхватила Мишеньку на руки и закружилась с ним по комнате. Он смеялся, не понимая причины моей радости, но заражаясь ею. Отец медленно шёл на поправку. Он ещё был очень слаб, но самое страшное было позади. Врачи говорили о хорошей динамике и строили оптимистичные прогнозы. Я снова могла дышать.
И вместе с облегчением ко мне вернулась и былая решимость. Теперь, когда угроза жизни отца миновала, я могла снова сосредоточиться на своей войне. И я была готова к ней, как никогда. Боль и страх за отца закалили меня, сделали жёстче. Я больше не сомневалась и не колебалась. Я знала, что должна довести это дело до конца.
Следователь сообщил, что дело передают в суд. Предварительное слушание было назначено на конец месяца. Мой адвокат, Михаил Борисович, был настроен оптимистично.
— У нас сильная позиция, Марина Викторовна, — говорил он мне по телефону. — Их версия о долге и помощи разваливается при первом же рассмотрении. Главное – держитесь на суде спокойно и уверенно.
Я готовилась к суду, как к самому важному экзамену в жизни. Мы с адвокатом часами прорабатывали линию поведения, репетировали ответы на возможные вопросы. Я перечитывала материалы дела, восстанавливая в памяти каждую деталь, каждое слово.
Игорь предпринял ещё одну попытку давления. Он прислал мне официальное уведомление о том, что подал на развод и на определение места жительства ребёнка. В иске он требовал, чтобы Мишенька жил с ним, а мне разрешалось бы видеться с сыном два раза в месяц в его присутствии. Основанием для этого он указывал моё «нестабильное эмоциональное состояние» и «склонность к необоснованным обвинениям», подтверждением чему служило моё заявление в полицию.
— Это агония, — сказал Михаил Борисович, изучив иск. — Он понимает, что проигрывает, и пытается нанести удар по самому больному. Не переживайте, ни один суд не разлучит трёхлетнего ребёнка с матерью, у которой нет ни алкогольной, ни наркотической зависимости. Это пустая угроза.
Но мне всё равно было больно. Больно от того, на какую низость он был способен. Человек, которого я любила, отец моего ребёнка, готов был пойти на всё, чтобы сломать меня.
День суда приближался. Я старалась быть сильной, но напряжение нарастало. Лена, видя моё состояние, как могла, поддерживала меня: готовила мне еду, заставляла выходить на прогулки.
— Ты справишься, — говорила она. — Ты сильная. Ты всегда была сильной.
И вот этот день настал. Я стояла перед зданием суда, и у меня дрожали колени. Рядом был Михаил Борисович, его спокойствие немного передавалось мне.
— Готовы? — спросил он.
— Готова, — выдохнула я.
Мы вошли внутрь. В коридоре я увидела их. Игорь, Людмила Анатольевна и их адвокат – молодой, самоуверенный мужчина в дорогом костюме. Игорь не посмотрел в мою сторону. А свекровь проводила меня долгим, ненавидящим взглядом. В её глазах я не увидела ни раскаяния, ни страха — только злость и уверенность в своей правоте. В тот момент я поняла, что никакого примирения быть не может. Мы были врагами, и сегодня один из нас должен был проиграть. И я сделаю всё, чтобы это была не я. Эмоциональный надлом, который я пережила, прошёл. Я больше не чувствовала себя жертвой. Я чувствовала себя воином, вышедшим на поле боя. И я была готова сражаться.
Зал суда оказался небольшим и душным. Тяжёлые бордовые шторы на окнах почти не пропускали дневной свет, и от этого атмосфера казалась ещё более гнетущей. Мы сели на скамью для истца. Напротив, на расстоянии нескольких метров, расположились Игорь и Людмила Анатольевна со своим защитником. Я старалась не смотреть в их сторону, но чувствовала на себе тяжёлый взгляд свекрови. Игорь же упорно смотрел в пол. В нём не было ни капли той самоуверенности, которую он демонстрировал раньше. Сейчас он выглядел жалко.
Судья, пожилая женщина с усталым, бесстрастным лицом, вошла в зал, и заседание началось. Первые полчаса были посвящены формальностям. Затем начался допрос свидетелей. Первым вызвали операциониста из банка, ту самую девушку, которая была свидетелем нашего с Игорем скандала. Она подтвердила, что я была шокирована, узнав о пропаже денег, и что мой муж не мог внятно объяснить, что произошло…
Обсуждение закрыто.