Она научилась терпеть боль ещё в учебном центре, когда инструкторы проводили их через такие испытания, что этот полицейский показался бы ей просто грубым хулиганом. Но унижение было другим, оно проникало глубже, чем любая физическая боль, задевало что-то в самой сердцевине её существа. Она была офицером, служила своей стране, выполняла важнейшие задания, а эти люди обращались с ней, как с обычной преступницей, хуже того — как с вещью, которую можно ломать и мять по своему усмотрению.
Козлов отпустил её волосы и отошёл на шаг, любуясь своей работой. Наталья медленно выпрямилась, насколько позволяли наручники, и посмотрела на него прямым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было страха, только холодное обещание расплаты, которое Козлов либо не заметил, либо решил проигнорировать.
Волков закончил обыск салона и подошёл к ним, держа в руках ту самую сумку с документами, ради которых Наталья рисковала жизнью. «Смотри, что нашёл», — сказал он, вытаскивая папку с грифом секретности. Козлов выхватил её из его рук и открыл, пролистывая страницы с видом человека, который не понимает и половины прочитанного.
«Это что ещё за херня?» — пробормотал он, разглядывая таблицы и схемы, какие-то коды, шифры. Наталья почувствовала, как её сердце сжалось. Эти документы не должны были попасть в чужие руки.
Их содержание было настолько важным, что за их утечку полагалась не просто отставка, а военный трибунал. «Это секретные материалы», — произнесла она ровным голосом, стараясь не выдать своего волнения. «Вы не имеете права их просматривать, это вопрос национальной безопасности».
Козлов рассмеялся грубым лающим смехом, который эхом отразился от деревьев по обе стороны дороги. «Слышали, парни, национальная безопасность? А я думал, это рецепт супа твоей бабушки».
Медведев достал свой смартфон и направил камеру на Наталью. «Надо заснять для протокола», — сказал он с ухмылкой, которая не имела ничего общего с профессиональной необходимостью. Он снимал её, растрёпанную в наручниках, с грязным следом на щеке от капота машины.
Его глаза блестели от возбуждения, совсем не служебного характера. «Посмотрите, какая красотка нам попалась», — комментировал он, медленно обходя её по кругу. «Военная разведчица, а? Интересно, чему там учат таких симпатичных девушек?»
Волков подошёл ближе и встал рядом с Медведевым, тоже глядя на неё с плохо скрываемым вожделением. «Давно у нас не было такого улова», — сказал он, облизывая губы. «Обычно попадаются или старые карги, или наркоманки, а тут настоящая королева».
Его рука потянулась к её лицу, и он провёл пальцем по её щеке, стирая грязь. Но его прикосновение было слишком долгим, слишком интимным, слишком намеренным. Наталья отдёрнула голову, и её глаза сверкнули такой яростью, что Волков на мгновение отступил.
Затем его лицо исказилось злобой, и он схватил её за подбородок, сжав пальцы так сильно, что она почувствовала, как они оставляют синяки на её коже. «Не дёргайся, дрянь», — прорычал он. «Ты сейчас не в том положении, чтобы строить из себя недотрогу».
Козлов наблюдал за этой сценой с одобрительной усмешкой, не делая ни малейшей попытки остановить своего подчинённого. Двое полицейских с контрольного поста переглянулись, и один из них пробормотал что-то о том, что ему нужно вернуться на пост, после чего оба быстро удалились. Они не хотели быть свидетелями того, что могло произойти дальше, но и вмешиваться не собирались.
Это была негласная договорённость, существовавшая на этом участке дороги уже много лет. Все знали о методах Козлова и его команды, но никто не говорил об этом вслух. Наталья оценивала свои шансы.
Трое против одной, руки скованы за спиной, оружие недоступно, подкрепление невозможно. В любой другой ситуации она бы уже действовала. Её тренировки включали освобождение от наручников, обезоруживание противника, ведение боя в численном меньшинстве.
Но здесь была одна переменная, которая меняла всё – документы. Если она начнёт сопротивляться сейчас, они могут уничтожить папку, могут случайно или намеренно повредить материалы, которые стоили дороже, чем её жизнь. Она должна была думать стратегически, найти момент, когда сможет забрать документы и уйти.
А пока оставалось только терпеть. Это решение далось ей труднее всего, потому что каждая клетка её тела кричала о сопротивлении, о немедленной и жестокой расправе над этими преступниками в форме. Но дисциплина, вбитая годами службы, победила инстинкты, и она заставила себя расслабить напряжённые мышцы.
Козлов закончил листать документы и небрежно бросил папку на капот машины, рядом с Натальей. «Разберёмся с этим позже», — сказал он. «Сейчас отвезём нашу гостью в отделение, оформим, как положено».
Он произнёс слово «оформим» с такой интонацией, что его истинный смысл не оставлял сомнений. Волков и Медведев обменялись понимающими взглядами, и Наталья увидела в их глазах то, что видела раньше, только в глазах врагов на поле боя – абсолютную уверенность в своей безнаказанности. Они считали её добычей, трофеем, игрушкой для развлечения.
Они не знали, что в этот самый момент она запоминала каждую деталь их лиц, каждую родинку, каждый шрам, каждую морщину. Они не знали, что её память работала как записывающее устройство, фиксируя их голоса, их манеру двигаться, их слабые места. И они абсолютно точно не знали, что эта женщина с разбитой губой и грязью на лице была способна убить каждого из них голыми руками.
За считанные секунды её посадили на заднее сиденье машины Козлова, и Волков сел рядом с ней, прижавшись своим бедром к её бедру теснее, чем требовала необходимость. Медведев устроился впереди, продолжая снимать на телефон. Его камера то и дело фокусировалась на её лице, на её фигуре, на её скованных руках.
Козлов завёл двигатель и тронулся с места, оставляя её изуродованный внедорожник на обочине дороги. «Не волнуйся, красавица», — сказал Волков, наклоняясь к её уху так близко, что его губы почти касались её кожи. «Мы о тебе позаботимся, ты же хочешь, чтобы о тебе позаботились, правда?»
Его рука легла на её колено и начала медленно подниматься вверх по бедру. Наталья сжала зубы так сильно, что услышала скрип. «Ещё не время», — говорила она себе, понимая, что когда этот момент настанет, эти люди узнают настоящий страх.
Дорога до отделения полиции в городе Горном заняла около сорока минут. И каждая из этих минут была суровым испытанием для её самообладания.
Волков не убирал руки с её ноги, то поглаживая бедро, то сжимая его с силой. Это давление оставляло бы синяки даже через плотную ткань брюк.
Медведев комментировал происходящее пошлыми шутками, а Козлов время от времени бросал на неё взгляды в зеркало заднего вида. Это были взгляды хозяина, осматривающего свою новую собственность.
Они говорили о ней так, будто её вовсе не существовало. Для них она была лишь неодушевлённым предметом, красивой куклой, предназначенной для их удовольствия.
Наталья внимательно слушала каждое слово и запоминала каждую фразу. Она фиксировала в памяти каждое оскорбление и каждое наглое прикосновение.
Она составляла в голове подробный список того, что сделал каждый из них. Она точно знала, за что именно каждому из них придётся заплатить в будущем.
Когда машина наконец остановилась у здания отделения, на губах Натальи появилась едва заметная улыбка. Это была улыбка человека, который уже знает финал этой истории.
Остальные участники событий в тот момент ещё даже не догадывались о своей судьбе. Здание отделения полиции располагалось в старом двухэтажном строении архитектуры середины прошлого века.
Стены его давно не видели ремонта, демонстрируя облупившуюся штукатурку и тусклые лампы. Запах сырости и табачного дыма буквально въелся в каждую поверхность.
Всё это создавало тягостную атмосферу безнадёжности и запустения. Казалось, само здание знало, что внутри него происходят вещи, о которых не принято говорить вслух.
Козлов провёл Наталью через служебный вход, полностью минуя дежурную часть. Там ночной офицер даже не поднял глаз от своего кроссворда, привыкнув к подобным визитам.
Очевидно, персонал этого места давно научился не задавать лишних вопросов. Наталью вели по длинному коридору с выцветшим линолеумом и рядами закрытых дверей.
Волков шёл позади неё, и его ладонь время от времени намеренно касалась её спины. Он не толкал её, а именно прикасался, напоминая о своём присутствии и полной власти.
В этом месте не существовало никаких законов, кроме закона грубой силы. Её привели в комнату для допросного производства, расположенную на втором этаже.
Это было небольшое помещение без окон, с одним столом и тремя стульями. Яркая лампа под потолком отбрасывала резкие тени на серые бетонные стены.
Козлов подтолкнул её на стул и вышел, бросив через плечо короткое распоряжение. Он приказал Волкову и Медведеву присматривать за ней, пока он не принесёт бумаги.
Дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, и Наталья осталась наедине с двумя мужчинами, чьи гнусные намерения становились всё более явными с каждой минутой. Волков уселся на край стола прямо напротив неё. Его ноги при этом почти вплотную касались её коленей.
Медведев прислонился к стене возле двери, держа телефон наготове, хотя пока не начинал съёмку. В комнате повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь назойливым гудением лампы и приглушёнными звуками ночного города за толстыми стенами. Наталья сидела на стуле совершенно неподвижно.
Её руки всё ещё были закованы за спиной, но цепкий взгляд внимательно изучал окружающую обстановку. Она хладнокровно оценивала расстояние до двери, положение обоих мужчин и потенциальные предметы, которые можно было бы применить как оружие. Волков нарушил это напряженное молчание первым.
«Знаешь, что мне в тебе нравится?» — спросил он, плотоядно наклоняясь ближе. Его голос внезапно стал очень низким и вкрадчивым. «Больше всего мне нравится то, что ты не плачешь».
«Обычно они все рыдают, умоляют, стонут и обещают всё на свете, а ты сидишь как каменный истукан. Это невероятно возбуждает, понимаешь, ведь хочется увидеть, что нужно сделать, чтобы ты наконец сломалась». Он нагло протянул руку и коснулся её щеки, проведя грязным пальцем по линии скулы, а затем вниз по шее к ключице.
Наталья не отшатнулась и даже не вздрогнула. Она смотрела на него прямо, и в её глазах не было ни страха, ни явной ненависти, лишь холодное расчётливое наблюдение. Такое абсолютное спокойствие жертвы явно сбивало садиста с толку.
Она видела это по лёгкому подёргиванию мышцы у его глаза, поскольку он слегка нахмурился, не получив ожидаемой реакции. Он слишком привык к беззащитным жертвам и чужой слабости, поэтому её непоколебимое спокойствие грубо нарушало привычный сценарий. В этот момент дверь с шумом открылась, и в комнату вернулся Козлов с папкой документов.
Это были не секретные материалы, которые он благоразумно оставил в машине, а стандартные бланки для оформления официального задержания. Он небрежно бросил папку на стол и сел напротив Натальи, надменно сложив руки на груди. «Итак, госпожа майор Орлова», — вальяжно протянул он.
Он начал говорить сухим официальным тоном, который резко контрастировал с его хамским поведением на ночной магистрали. «Давай посмотрим, что у нас есть на тебя на данный момент. Неповиновение законному требованию представителя власти — это до пятнадцати суток ареста».
«Превышение скорости более чем на шестьдесят километров в час грозит лишением прав на полгода. А вот создание аварийной ситуации на дороге — это уже серьёзная уголовная статья, вплоть до двух лет. И главное — попытка скрыться от преследования с применением транспортного средства».
«По местным законам такое активное сопротивление тянет на все десять лет в исправительной колонии строгого режима». Он произносил каждую угрозу с нескрываемым наслаждением, словно смакуя каждое слово и каждый год потенциального срока. Наталья слушала этот монолог абсолютно молча, а её лицо оставалось непроницаемым.
Она прекрасно знала, что большинство этих сфабрикованных обвинений не выдержит никакой проверки, ведь её действия были санкционированы высшим командованием. У неё имелись официальные документы, безоговорочно подтверждающие особый статус её секретной миссии. Но она также понимала, что в этой изолированной комнате посреди ночи эти важные бумаги значили не больше, чем грязь под ногами оборотней в погонах.
Козлов достал сигарету и неторопливо закурил, нагло выпуская едкий дым ей прямо в лицо. «Десять долгих лет, красавица!» — повторил он с задумчивой и крайне жестокой интонацией. «Знаешь, что обычно происходит с такими гордыми, как ты, за решёткой, особенно с бывшими военными?»
«В тех местах криминальные элементы крайне не любят тех, кто когда-то носил офицерские погоны. Первый год ты ещё будешь изо всех сил держаться и пытаться сохранить остатки достоинства. Но уже ко второму году от твоей спеси останется только жалкая оболочка».
«К пятому году отсидки ты навсегда забудешь своё собственное имя». Он снова затянулся и выпустил дым кольцами, наблюдая за её реакцией с ленивым интересом кота, играющего с пойманной мышью. Тем временем Волков медленно обошёл стол и встал позади неё, тяжело положив руки ей на плечи…
