Подруги просидели на кухне до самой темноты. Катя обладала редким даром говорить ни о чем так увлекательно, что это заполняло все пространство и прогоняло тишину. Она рассказывала про проказы старшего сына, про наглого соседа с машиной и про дефицит творога в местном магазине.
Алена слушала и иногда неестественно громко смеялась, но смех этот всегда обрывался слишком неожиданно. Один раз она просто разрыдалась посреди истории про магазин, а Катя молча обняла ее за плечи. Когда подруга ушла, дом снова погрузился в пугающую пустоту.
Алена легла в постель в половине одиннадцатого, но сон упорно не шел. За окном моросил мелкий, нерешительный весенний дождь, а крыша отзывалась на него редкими, глухими каплями. Рука женщины сама нащупала на тумбочке флакон с кремом, который она переставила туда еще днем.
Алена дважды надавила на дозатор и начала привычно растирать средство по ладоням круговыми движениями. Легкий, чуть сладковатый аромат крема совершенно не раздражал и быстро растворялся в воздухе. Руки двигались на автомате, методично втирая крем в пальцы, пока за окном продолжал капать дождь.
Она уснула только под утро, так и не выпустив флакон из рук. Сергей позвонил в начале девятого и сообщил, что уже наведывался к Вере. Его голос звучал сухо и неестественно, словно из него выкачали все тепло и эмоции.
Он рассказал, что Арсен спокойно пьет козье молоко и не плачет. Алена с надеждой спросила, не искал ли сын ее, но в трубке был слышен лишь шум уличной суеты. Наконец муж пообещал заехать вечером, чтобы серьезно поговорить с матерью.
Алена резко ответила, что говорить нужно с ней, а не с Людмилой, и бросила трубку на стол. Некоторое время она с обидой смотрела на телефон, словно это он был виноват во всех бедах. Затем она надела резиновые сапоги и решительно вышла в сырой огород.
Земля после ночного дождя была темной, мягкой и податливо чавкала под подошвами сапог. Алена встала на колени у грядки с луком и начала яростно полоть сорняки голыми руками. Грязь забивалась под ногти и холодила кожу, но женщина упрямо продолжала работу.
Соседка Нина Георгиевна окликнула ее через забор, развешивая на ветру хлопающие простыни. Алена сделала вид, что не слышит вопросов о самочувствии, и продолжила ковыряться в земле. Соседка немного потопталась на месте и обиженно ушла обратно в дом.
Алена полола грядки до тех пор, пока ее озябшие руки не стали пунцово-красными. Вернувшись в дом, она тщательно вымыла их ледяной водой и неосознанно потянулась к флакону крема на полке. Вечером снова пришла Катя, принеся с собой судочек с домашними котлетами и гречкой.
Они сидели на кухне и обсуждали слова знахарки о том, что проблема кроется в матери. Подруги терялись в догадках, пытаясь расшифровать эту пугающую фразу. Катя осторожно предположила, что речь может идти о послеродовой депрессии или плохой генетике.
Алена отвергла версию с генетикой, вспомнив, что Сергей упоминал какие-то проблемы со стороны своих родственников. Катя отложила ложку и высказала мысль, что старая знахарка просто напускает туману ради загадочности. В голосе Алены не было облегчения — лишь глубокая усталость человека, перебравшего все возможные варианты…
