Вечером того же дня Клавдия перестала здороваться через забор. Просто отворачивалась, когда видела Агриппину, как будто та стала немного невидимой. Агриппина заметила это в первый же раз. Отметила про себя и не сделала ничего.
Дружба Клавдии все двадцать лет была такой: добрая погода — здороваемся, плохая — отворачиваемся. Такую дружбу не жалко. Село выбрало сторону не ее, и жить с этим было можно. Сентябрь в Полтавской области — это последнее лето, которое держится из последних сил.
По утрам стоял туман над полем, низкий, белый, плотный. Лежал слоем по колено, и село в нем казалось как остров. К девяти часам солнце разгоняло его без остатка, и земля снова становилась теплой. Сентябрьское небо голубое и очень высокое, выше, чем в июле.
Будто что-то в нем сдвинулось вверх и освободило пространство. Клены у бывшей церкви начинают желтеть первыми, с нижних веток, по одному листу. Яблони в садах тяжелые, ветки гнутся. Яблоки надо снимать каждый день.
В селе пахнет яблоком и прелой ботвой, это настоящий запах сентября. Время уборки: картошку надо копать до дождей. Свеклу вытаскивать, обрезать ботву и в погреб. Капусту рубить и солить: большие кадки, много соли, под гнет.
Морковь хранили в ящике с песком. В селе была традиция: соседи помогали друг другу по очереди. Артелью из восьми-десяти человек за день снимали картошку с большого огорода, где один хозяин копался бы неделю. Потом шли к следующему.
Так всегда было, сколько Агриппина себя помнила. Но к Агриппине в этот раз не пришли. Она видела, как соседи переходили со двора во двор. Пять домов на ее улице, один за другим, а к ней никто.
Агриппина убирала картошку сама, вчетвером с тремя мужиками. Тихон копал ровными рядами, ни одного клубня не порезал. Гриша шел следом, подбирал из борозды, не пропускал ни одного. Семен таскал корзины в погреб, считал, укладывал.
Справились за два дня там, где артель в десять человек управилась бы за полдня. Агриппина смотрела на убранный огород и думала, что село отстранилось. Это не было неожиданностью. Село — это система, у всего есть свое место, и когда что-то выбивается, система реагирует.
Трое чужих с лагерным прошлым на дворе у вдовы выбивались из привычной картины. Она это запомнила без злости, просто запомнила. В середине сентября случилось то, из-за чего тихое противостояние стало громким. У Митрофана Егоровича пропала курица.
Рыжая несушка, одна из пятнадцати, не пришла ночевать. Митрофан искал день, не нашел, а на второй день пришел к Агриппине. Встал у открытых ворот, на виду у улицы. Сказал громко: «Твои взяли мою курицу, уверен».
Агриппина вышла и спросила: «Видел?». Митрофан сказал, что не видел, но кому еще. Агриппина спросила: «Лиса в этом году была?». Митрофан ответил: «Говорили, видели под Захаровкой».
Агриппина продолжала: «Ястреб? Ну, был, может. Сама могла уйти через дыру в заборе? Нет, не могла. Значит, могла».
«Сначала убедись». Но Митрофан уперся: «Это они, больше некому». Агриппина позвала Гришу, тот вышел, подошел. Она спросила прямо при Митрофане: «Ты брал его курицу?».
Гриша посмотрел на Митрофана прямо, без виляния. Сказал ровно: «Нет». Агриппина повернулась к Митрофану. Сказала: «Не видел — значит, не знаешь. Приходи с доказательством, поговорим, а без доказательства ищи лису».
Закрыла ворота. Снаружи послышалось сопение, потом шаги: ушел. Гриша смотрел на Агриппину, она не говорила ничего, просто кивнула ему. Он кивнул в ответ и пошел обратно в сарай.
Курицу нашли через четыре дня. Она обосновалась под нижним венцом Митрофанова амбара. Нашла там щель, пролезла, снесла четыре яйца. Сидела на них и выходить не хотела, поэтому Митрофан вытащил ее за ноги.
К Агриппине он не пришел и не извинился. Агриппина и не ждала. Разговоры по селу пошли теперь уже в голос: у колодца, в очереди на почте. Говорили, что Носова связалась с уголовниками, что добром не кончится.
Рассуждали, что непонятно, зачем вдове трое мужиков в доме и что там происходит ночами. Последнее говорили с намеком. Агриппина этот намек слышала, и он ее злил, хотя виду она не показывала. В октябре Федор Кузьмич пришел второй раз.
Пришел без формы, без портфеля, в гражданском. Постучал в калитку, сел на крыльцо. Взял кружку чая, долго грел в ладонях. Сказал: «Я не по службе, говорю как человек. Село косится серьезно».
«Лукьян Федорович меня уже спрашивал, что у Носовой за история». Агриппина спросила, что он ему ответил. Федор Кузьмич сказал, что все законно. Документы в порядке, работают, жалоб нет.
Он недоволен, но зацепиться не за что. Помолчал, потом добавил тихо: «Только скажи мне лично, ты сама как? Не давят, не обижают?». Агриппина сказала: «Федя, я с сорок первого года живу одна».
«Никто меня не обижал все это время, некому было. И этим не дам, не беспокойся». Федор Кузьмич смотрел на нее секунду, усмехнулся тепло, без слов. Допил чай, встал и подал ей руку первый раз за двадцать лет знакомства.
Зима, долгие вечера и старые раны
Агриппина пожала, и он ушел. В тот же вечер произошло то, что она потом помнила сильнее всего из того первого года. Семен и Гриша ушли спать рано, так как устали. Агриппина сидела одна на кухне при лампе и штопала носок…
